Лаэрон кивнул.

— Это много.

— Поэтому не раздавай как подарок. Взамен мне нужны копии тех данных, которые люди получили от Вэл’Шана и могут раскрыть без ущерба своей обороне.

— Скажу прямо.

— Я на это рассчитываю.

* * *

Весть в Пылающие степи дошла иначе. Не через официальный отчёт. Через гоблинских торговцев. Потом через караванщика, который слышал от другого караванщика, что «эльфийского магистра задушила тень прямо в каменной клетке». К тому времени, когда рассказ добрался до лагеря Ледяного Пламени, Вэл’Шан уже «рассыпался в пепел», «проклял всех богов» и «оставил на стене карту сокровищ». Крэш выслушал гонца до конца.

— Что из этого ты видел?

Драконид растерялся.

— Сам? Ничего, вождь.

— Тогда зачем рассказал мне пепел и карту?

— Так говорили.

Крэш посмотрел на старого Зар’тока.

— Поэтому я не люблю новости.

Шаман сидел у костра, закрыв глаза.

— Но смерть магистра подтверждают три дороги.

— Смерть — да. Тень — нет.

Крэш протянул ладонь к огню. Голубовато-белая чешуя на пальцах отражала пламя холодным блеском.

— Эльфы потеряли сильного мага. Баронская армия разбита. Человек в Красных горах жив. Этого мне достаточно, чтобы послать глаза.

— Посланника?

— Не союз.

Зар’ток открыл глаза.

— Ты боишься богов.

Крэш оскалился.

— Конечно.

Шаман удивился.

— Хорошо, что хоть ты не врёшь, — продолжил вождь. — Я боюсь морозной трещины под снегом, потому что она ломает ногу. Боюсь голодной зимы, потому что она убивает детей. Боюсь сильного врага, потому что сильный враг опасен. Только дурак решает, что страх означает сидеть у костра.

— Если за Лексом идёт Нергал…

— Тогда хочу знать, зачем.

Крэш ткнул когтем в землю.

— Один гонец. Без знамени прайда. Предложит обмен новостями, не клятву. Узнает, что это за люди, почему к ним идут дворфы и орки, почему эльфы собственного дома говорят с ними, а не режут на дороге.

— А если Нергал узнает?

— Тогда будем решать настоящую проблему, а не страшную историю.

Зар’ток задумался. Потом тихо сказал:

Старый шаман взял из края костра щепоть тёплого пепла, растёр между пальцами и провёл серую полосу поперёк чешуи на лбу. Потом бросил остаток в огонь. Пламя качнулось от движения воздуха — не знак, не чудо, просто огонь, — но Зар’ток всё равно дождался, пока пепел прогорит.

— Пусть мёртвые помнят наши имена, а живые отвечают за свои решения, — произнёс он старую формулу.

— Предкам это бы понравилось.

— Предки мёртвые. Им легко советовать.

Шаман рассмеялся. Решение было принято.

* * *

Лекс не узнал о решении Крэша сразу. В эти недели многое доходило до него не сразу, и это шло на пользу. К началу Ингвара крепость слишком разрослась, чтобы всё проходило через одного человека. Марфа решала пайки. Айрин — лазарет и медицинские запасы. Кор-Дум и Зураб — мастерские. Клык — разведку и охрану. Совет — споры, которые раньше неизбежно падали на Лекса. Смерть Вэл’Шана нарушила этот порядок только на день. Потом работа снова потребовала места. Сферу Забвения не открывали. Она лежала в запечатанном ящике в отдельной камере, ключ — в другом помещении, под другой охраной. Брун раз в двое суток проверял температуру корпуса через щель и записывал показания, не касаясь артефакта.

— Ничего, — сказал он вечером шестого дня. — И это лучший результат.

Лекс согласился. Вэл’Шан умер. Сфера оставалась. Нергал — если это действительно была она — показала, что может добраться до человека за каменной стеной. Очень хотелось ответить действием. Куда-то пойти. Что-то найти. Открыть Старый Город. Вытащить Грыма. Найти оружие. Сделать хотя бы что-нибудь, что выглядит как движение вперёд. Поэтому Лекс ничего такого не сделал. На столе лежала его собственная запись из конца Хельгаста:

«Старый Город — только разведка подходов до появления подтверждённого следа».

Новых подтверждённых следов не было. Клык проверил два старых выхода. Один завален. Второй нестабилен. Отряд Кор-Дума, ушедший ещё раньше, оставил метки, но Грыма не нашёл. Никакой «голос свыше» не давал маршрута.

— Ты злишься на бумагу, — сказала Айрин.

Она вошла без стука и поставила на стол чашку.

— На себя.

— Это разнообразнее.

— Вэл’Шан мёртв. Кто-то — скорее всего, Нергал — вошёл в камеру, не открывая двери. И всё, что я могу сделать, — проверять склады.

— Нет.

— Что ещё?

— Не сделать глупость только потому, что страшно ничего не делать.

Лекс посмотрел на неё.

— Ты иногда слишком хорошо меня знаешь.

— Профессиональный риск.

Айрин села напротив.

— Клык сказал, ты снова спрашивал про Старый Город.

— Спросил состояние маршрутов.

— И?

— Плохое.

— Значит?

— Не идём.

Она кивнула. Не похвалила. Правильное решение не требовало награды.

— А что делаем?

Лекс развернул новый лист.

— Усиливаем внешний контур вокруг камер Сферы. Серафима с Лаэроном собирают всё, что есть по культам Нергал. Клык проверяет, не появилось ли вокруг базы наблюдение, которое мы связывали бы с её посредниками. Кор-Дум продолжает ремонт «Цербера», но без активного ядра. Зиг ищет ещё соль и лекарственные ткани.

— И живём?

— Пытаемся.

Айрин взяла уголь и дописала ниже:

«Лазарет — зимний резерв».

— Забыл.

— Поэтому Совет и нужен.

За окном архивной комнаты выла метель. Лекс коснулся цепочки под рубахой. Она была холодной. Обычной. Никаких предупреждений. Хорошо. Он всё меньше доверял вещам, которые слишком удобно дают ответы вовремя.

* * *

Ночью ему всё-таки приснился Вэл’Шан. Не в образе врага. Магистр сидел за лабораторным столом и бесконечно писал одно слово:

«Страх».

Проснувшись, Лекс долго лежал, глядя в темноту. Рядом ровно дышала Айрин. За дверью сменился караул. Новый пост попросил старый назвать код смены, получил ответ и только после этого принял ключи. Обычные человеческие меры. Они не остановили Нергал. Но остановили бы Родиона. Остановили бы вора. Остановили бы ошибку. Этого было достаточно, чтобы продолжать. Лекс повернулся на бок. Утром они снова будут считать зерно, лечить раненых, спорить с дворфами, разбирать письма Силь’Верен и выяснять, почему «Цербер» потребляет слишком много энергии даже в неподвижном состоянии. А где-то далеко в Старом Городе Грым, возможно, был жив.

«Возможно» — не «точно».

Лекс заставил себя оставить слово именно таким. И снова закрыл глаза.

Месяц Ингвар, 2001 год Эры Синода / 801 год Торговой Эры

Зимний вечер

За внешней стеной выла метель, и низкий гул шёл по вентиляционным шахтам так, будто сама гора ворочалась во сне. В главном зале было теплее, чем в большинстве жилых отсеков, поэтому к вечеру сюда стекались те, кто закончил смену, не стоял на карауле и не был нужен в лазарете. Люди садились на лавки, ящики, свёрнутые одеяла; дети устраивались ближе к печам, старики — там, где меньше тянуло от проходов. У центрального очага Марфа поставила два котла с травяным отваром и велела разливать по одной кружке в руки, чтобы кто-нибудь особенно предприимчивый не объявил себя «жрецом кипятка» и не начал собирать пожертвования.

Лекс услышал эту формулировку ещё в коридоре и понял, что вечер будет длинным.

После смерти Вэл’Шана вера в крепости изменилась. Она не появилась внезапно — Знак, молитвы Кователю, старые ингрийские обычаи, дворфийские клятвы, шёпот перед операциями и детские просьбы «пусть вернётся папа» существовали всегда. Изменился масштаб. Слишком много людей пережили Ущелье Скорби, слишком многие похоронили близких и слишком мало объяснений мог предложить мир, в котором запертый магистр умер за двумя караулами, не открыв дверь. Там, где не хватало ответа, быстро появлялся смысл.