Чуть поодаль, привалившись к стене, сидела Эринния. Её лицо всё еще было бледным, золотистая жилка на шее едва мерцала. Она не спала — просто смотрела на огонь полузакрытыми. Рядом с ней стояла Серафима, положив руку ей на плечо.

Грук поднял голову. Его единственный глаз блестел в свете пламени. Он ударил топором о щит — раз, другой, третий. Его воины подхватили этот ритм. Низкий, гортанный гул разнёсся над двором — оркский салют павшему воину.

Грым сидел рядом с отцом, держа его за руку. Кор-Дум, бледный, сжал пальцы в ответ. Писк, пристроившийся на плече Грыма, тихо жужжал, его единственный глаз мерцал в такт пламени.

Айрин взяла Лекса за руку. Её пальцы были холодными, но хватка — крепкой. Лаэрон, стоявший рядом с ними, молча склонил голову. Он не был здесь чужим. Он был частью этой семьи, скованной в огне битвы.

На востоке, над горами, уже занималась заря. Первый луч солнца коснулся вершин, окрашивая их в золотой цвет. Новый день. День, в котором у них появился шанс. День, ради которого они сражались.

Битва закончилась. Но война ещё не была окончена. Где-то там, в Стальном Шпиле, Мираэль зализывала раны и строила новые планы. Где-то в Пылающих степях Крэш ждал, кто победит, чтобы присоединиться к сильнейшему. Где-то в небесных чертогах Нергал спала, её сон не был вечен. И где-то там, от всех событий, что произошли на этом континенте, просыпалось то, что являлось самым страшным врагом для всего живого.

Но это всё будет уже потом. А сейчас — сейчас они прощались с другом. Обещая себе, что его жертва не будет напрасной.

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С.

Рассвет

База Лекса — главный зал, внешний двор, смотровая площадка

Первый луч солнца пробился сквозь дымовую завесу, ещё висевшую над горами, упал на разбитые стены базы. Снег у ворот, ещё вчера бурый от крови, сегодня уже казался розовым — словно сама земля отмывалась от пережитого ужаса.

Главный зал опустел. Раненых перенесли в лазарет, убитых — во внутренний двор, чтобы сложить погребальный костёр, хоронить всех просто не было места. Кое-где на каменных плитах всё ещё темнели лужи крови, но никто не торопился их смывать. Это было как напоминание. И плата.

Лекс стоял у окна-бойницы, сжимая в руке остывшую кружку с травяным отваром, который Агафья сунула ему ещё затемно. Он не пил — просто грел ладони, глядя, как занимается новый день.

Айрин спала. Он уложил её на лежанку в командирской, накрыл своим новым плащом, велел Агафье присмотреть, чтобы никто не будил. Она продержалась двое суток почти без сна, сражалась на стенах, вела контратаку, победила Селену. Теперь её лицо, даже во сне, было бледным, а пальцы то и дело сжимались в кулак — тело продолжало сражаться, даже когда разум отключился.

Лекс допил всё же свой отвар одним глотком, поставил кружку на стол и вышел в коридор.

Внутренний двор оживал. Люди, ещё вчера рубящиеся насмерть, сегодня хлопали друг друга по плечам, обнимались, радовались, а кто-то плакал. Кто-то искал друзей, кто-то — врагов среди пленных, кто-то просто стоял и смотрел на небо, не веря, что всё кончено.

Айрин проснулась сама — услышала голоса. Вышла из командирской, щурясь от яркого света, и почти сразу увидела Лекса. Он стоял у входа, прислонившись плечом к каменному косяку, смотрел на неё.

Они не сказали ни слова. Просто шагнули навстречу, обнялись — крепко, до хруста в рёбрах, пряча лица в плечах друг друга. Айрин чувствовала, как дрожат его руки, как часто бьётся сердце. Он целовал её в макушку, в висок, в уголок губ — беспорядочно, жадно, словно боялся, что она исчезнет.

— Жива, — прошептал он.

— А ты?

— Как видишь.

Она отстранилась, провела ладонью по его небритой щеке — по ссадинам, по запёкшейся крови, по синяку под глазом.

— Ты похож на покойника.

— Тебе нравится.

— Дурак.

— Твоя правда.

Они поцеловались — не стесняясь толпы, не обращая внимания на свист и улюлюканье. Кто-то крикнул: «Дайте им комнату!», кто-то засмеялся, но большинство просто улыбалось — впервые за долгие дни. Люди потихоньку начали отходить от большого ужаса сражения.

Рядом, у кузницы, Грым помогал отцу спуститься с лежанки. Кор-Дум был перевязан от пояса до шеи, бледен, но твердо стоял на ногах — упрямый, как старая скала.

— Я же говорил, — прохрипел он, опираясь на плечо сына, — железо не ржавеет. А ты, — он ткнул пальцем в грудь Грыма, — не реви. Я ещё поживу, назло ушастым. И внуков понянчу.

— А и не реву, — ответил Грым, вытирая глаза рукавом.

Писк сидел у него на плече, радостно жужжал, перебирая манипуляторами. Иногда он издавал короткие, похожие на смех, писки — дроид тоже праздновал победу.

Чуть позже Айрин спустилась в казематы одна. Лекс хотел пойти с ней, но она покачала головой:

— Это мой долг, я должна.

Подземелье пахло сыростью и холодом. Кристаллы-светильники горели вполнакала, выхватывая из темноты грубые каменные стены. Радим сидел у дальней стены, прислонившись спиной к холодному камню. Его лицо, перепачканное кровью и сажей, было бледным, под глазами залегли чёрные тени. Он не спал, так же переживая ужасные моменты боя, раз за разом — смотрел то в одну точку, то на свои руки.

— Радим.

Он поднял голову. В его глазах не было страха — только усталость и тупая, давящая пустота.

— Ты пришла убить? — спросил он. Голос был хриплым, будто он не пил несколько дней. — Я бы понял и принял.

Айрин подошла ближе. Остановилась в шаге от него.

— Я пришла освободить тебя.

Радим замер. Медленно, словно не веря, поднялся, опираясь о стену. Его ноги затекли, он пошатнулся, но устоял.

— Зачем?

— Потому что ты искупил вину на поле боя. — Айрин смотрела ему прямо в глаза. — Ты сражался. Ты не бежал. Ты стоял с нами до конца. Этого достаточно. Сейчас у нас каждый человек на счету.

— Я пытался убить Лекса, — глухо сказал Радим. — Я предал тебя. Твою корону. Твою веру.

— Знаю. И ты ответишь за это. Но не сейчас. — Айрин сделала шаг назад, освобождая проход. — Сейчас ты нужен мне живым. Ингрии нужен каждый, кто способен держать оружие.

Радим посмотрел на свои руки — на шрамы, на засохшую кровь под ногтями.

— Я не прошу прощения, — сказал он. — Слова ничего не стоят. Но я прошу дать мне возможность искупить вину делом. До конца.

— Ты уже начал искупать, — ответила Айрин. — Но, если предашь снова — убью сама. Без суда, без пощады.

Радим кивнул. Один раз — коротко, по-военному.

— Спасибо.

Он вышел в коридор, щурясь от яркого света. Там, у лестницы, стоял Яромир. Старый воин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, потом перевёл глаза на Айрин.

— Ты уверена, принцесса?

— Я уверена, что война не окончена, — ответила она. — Что каждый, кто готов сражаться за Ингрию, заслуживает шанса.

Яромир сплюнул, но ничего не сказал. Радим прошёл мимо, не глядя на него, направился в главный зал — медленно, хромая, но с прямой спиной.

Терн пришёл, когда солнце уже почти поднялось над стенами.

Сильван появился из редеющего утреннего тумана бесшумно, как всегда. Его лицо, похожее на кору древнего дуба, было непоколебимо спокойным, в глазах мерцал мягкий зелёный свет. Он не поклонился, не произнёс приветственных слов — просто встал посреди двора, скрестив руки на груди, и замер в ожидании.