Она шатнулась, словно перед глазами поплыло, и Сизов, который и сам изрядно устал, таща оружие и бронежилет, поторопился подхватить.

— Блага, — коротко проговорила женщина, и не хватало окончаний «-дарю» или «…тебе большого». Но смысл и так ясен.

Она опустилась на колени, по-прежнему часто дыша.

Опустился и прапорщик.

— Дальше. Поля. Кончаются, — прошептала запыхавшаяся спутница. Она тряхнула головой, будто собираясь с мыслями. — Река разливается в небольшое… фух… озеро. Лес ширится. Потом снова становится очень узким, но там мы пойдём на север. Где широко — там старый дух. Вредный. А за рекой Медные холмы. Там раньше медные ру́ды копали. Там не пройдём. Сложно. Много оврагов. Я с Сюзанной на руках не смогу. Не унесу. Надо через лес.

— А кто здесь добрый, — сплюнув вязкую слюну в сторону, съязвил прапорщик.

— Агния хоть и не добра, но зато честна. Наказывает за оплошности сразу, а ежели бережёшься и почитаешь, то помогает, — проговорила жрица. Она встала и зашагала вперёд. — А старика придётся задобрить. Если не задобрить, может шум поднять. Придут псоглавые.

Стаканыч тоже встал, хлопнув ладонью по подсумкам. Вроде бы ничего не потерял.

— Куда ни плюнь, везде нечисть, — проговорил Сизов, а потом поправился: — То есть духи.

Женщина даже не повернула голову и пошла вперёд, рассекая пшеничное море, как ледокол — арктические льды, и прапорщику только и оставалось, как идти следом.

А вскоре золотое море кончилось, и началось другое — зелёное, испещрённое яркими цветками разнотравья и глубиной по бедро. И в том море паслось несколько дурных страусов и зебр.

При виде людей они оторвались от поедания травы и взволнованно подняли головы, но с места не убежали, лишь провожая нарушителей спокойствия нервными взглядами.

В стороне оставался Керенборг, мелькнула запертая на засов мельница, откуда мельничиха наверняка сбежала до поры, пока нашествие псоглавых не кончится. А что обезьяны могут там пограбить? Муку и зерно. И больше ничего. Самое страшное — спалят дотла, но ведь не убьют же. А мельницу и новую сделать можно, главное, жернова на месте останутся. Эти каменюки хрен, кто утащит. Да и не нужны они никому, кроме самих мельников.

Меж тем лес приближался. А через час тяжёлого марш-броска, от которого уже плыло перед глазами и пот заливал лицо, добрались до первых деревьев и тени.

Женщина опустилась на колени и осторожно положила дочь на лесную подстилку.

Она закрыла лицо руками, всхлипнула разок, а потом тряхнула головой и посмотрела на Сизова.

— Добрый халумари, не пойми меня превратно, — проговорила она с мольбой в голосе: — Но ты обещаешь, что её вылечат?

— Не обещаю, но шанс большой, — проговорил землянин, поморщившись. Он хотел сплюнуть на траву, но вспомнил о вредном старом духе и передумал. Вдруг обидится. Кто их, этих потусторонних, знает. У них тараканов в голове тьма-тьмущая. И все нечеловеческие. Или человеческие, но с лютой шизофренией.

— Блага, — с кивком проронила женщина свою фирменную фразу.

А потом вдруг выпрямилась во весь рост и принялась раздеваться.

Стаканыч, приподняв от неожиданности брови, наблюдал, как жрица расстёгивает ритуальный фартук, кожаный ремень и алый шёлковый пояс. Следом она стянула с себя оранжевую рясу, под которой не было ничего.

То есть совсем ничего. И в этом обнажении не виделось чего-либо постыдного. Соблазнения, увы, тоже не было — зато оно ощущалось как незнакомый ритуал. Чем, собственно, и являлось.

Женщина, оставшись только в обуви, быстро, но аккуратно свернула одежду и сложила в сумку.

Затем она достала небольшой ножик, немного подумала и сделала небольшой надрез на боку на груди примерно на уровне сердца. По рёбрам и бедру тут же побежала тонкая тёмная струйка.

Сизов смотрел и не вмешивался.

А жрица испачкала кровью ладонь и провела рукой от горла до паха, оставляя на коже неровную красную полосу.

— Пойдём, добрый халумари, — проговорила женщина. Она убрала нож, перекинула сумку через плечо, а затем присела и осторожно подхватила дочь.

— Может, носилки сделаем? — спросил Сизов, глядя на пошатнувшуюся женщину, которая уже была на грани того, чтоб просто упасть без сил.

Жрица молча повернулась и некоторое время смотрела на землянина с остекленело-пустыми глазами.

— У-у-у, — тихо протянул Сизов, помахав рукой перед лицом женщины.

А та уже не соображала от истощения.

Такое бывает после тяжёлого марш-броска даже с подготовленными бойцами. Вроде и жив, и цел, но тупишь до ужаса — в крови попросту не остаётся углеводов, которыми мозг питается, как движок — бензином. Всё сожрали мышцы.

Прапорщик не понаслышке знал этот эффект. Чай, не один десяток бросков за спиной.

— Из чего? — наконец прошептала женщина, качнувшись на ватных ногах вместе с дочерью.

— Э… Гражданочка, тихо, — выпалил Стаканыч, подхватывая голую женщину под руки и перенимая у неё дочку. — Тяжёлая, блин, — проохал он.

Опустив девушку на траву, Сизов потянулся к лямкам разгрузки и бронежилета. Те коротко шваркнули липучками, и вскоре экипировка тоже оказалась на земле. А затем землянин вынул из кармана на разгрузочном жилете аптечку. Раскрыл. Достал ампулу, переломил её и сунул женщине под нос.

— Нашатырь, — проговорил он, когда спутница поморщилась и отшатнулась.

Затем землянин вынул ещё одну ампулу и одноразовый шприц.

— Ща, всё будет хорошо, — протянул он, но по глазам понял, что пробормотал фразу по-русски, и женщина его не поняла. Тогда он нарочито широко улыбнулся и произнёс уже на местном: — Это зелье силы. Немного поможет. Глюкоза называется.

Сизов потянулся за ампулой со спиртом, но потом скривился. Как говорится, потерявши голову по волосам не плачут. Потому обойдёмся. А спирт ещё пригодится.

Он надломил горлышко склянки, набрал в шприц и схватил спутницу за запястье.

— Так, не дёргаемся. Промахнусь, рука отвалится.

— Не надо, — жалобно протянула женщина, мелко затряся головой из стороны в сторону и вяло сжавшись от страха. — Не надо руку. Мне рука нужна. Пылкой Агнией молю. Оставь руку. Пожалуйста.

Сизов посильнее сжал запястье пальцами, не давая вырваться. Впрочем, женщине в её состоянии и вырваться-то было проблематично.

Он вколол иглу в вену и ввёл прозрачную, как вода, жидкость, выдернув напоследок шприц резким движением. На коже осталась капля крови. Но крови за последнее время и так много было, что там капелька?

Стаканыч огляделся, думая, куда бы выкинуть пустые ампулы и шприц. Но потом передумал и сунул обратно в аптечку. Если здесь повсюду нечисть, наверняка у них найдётся и аналог древнерусского лешего, а тот бы за мусор спуска не дал.

— Старый прапор — мудрый прапор, — нервно усмехнулся Сизов и достал из кармана шоколадный батончик, который протянул женщине. — Ешь. А носилки из этого сделаем, — указал он на броник.

Жрица укусила батончик прямо в жалобно шуршащей упаковке.

— Блин, — Сизов взял шоколадку и развернул, сунув обратно. — Забыл, что это вам непривычно.

Женщина стала есть. Есть жадно, давясь, а лицо и руки испачкались шоколадом. Но она не обращала внимания. Куда уж хуже? И там вся голая и в крови.

Землянин поискал взглядом деревца потоньше, чтоб подходили на жердины. И тут же захлопал по карманам, словно именно там мог найтись забытый дома топорик.

Тогда он просто пнул деревце. Но то не поддалось. Лишь зашуршала листва над головой, да сверху посыпался мусор.

— Блин, — тихо выругался Стаканыч.

И тут за спиной послышался шёпот. Жрица что-то коротко пропела, словно куплет из частушки. Деревца тут же болезненно дёрнулись и стали заваливаться набок, обнажив чистый срез, сделанный так ровно, словно бритвой.

А женщину вырвало. Причём вырвало шоколадом.

— Да уж, — шмыгнул носом Сизов и добавил: — К чёрту.

И тут же принялся обламывать ветки на упавших осинках. Затем продел их в лямки броника, сооружая нечто вроде волокуши. Бронежилет состоит по сути из двух половинок — передней и задней — вот лежак и получается.