Болото, покрытое густой шапкой тины, шелохнулось, пошло волнами.

Это ночные создания стремились скрыться в его недрах, зарыться поглубже в ил, спрятаться от света Небесной Пары.

Иные из древних с ненавистью звали их Парой Небесных Тварей.

— Жека! — раздался с берега человеческий голос. И язык был незнаком. — Заводи, твою мать! Сваливаем! Утро уже!

— Иди на фиг! С толкача надо! Аккумулятор сдох!

Люди суетились. Они всю ночь жались к тощему огню, громыхали во тьму железными палками, швыряли гремящие кувшины и отмахивались светом из странных белых светильников. Терпкий запах ужаса и отчаяния разливался в воздухе и разносился над Березняком. На этот запах к ним сбежались почти все, кто был. Всё до единого лишённые разума от голода, отчего были подобны бешеным зверям.

Кралока шевельнулась и приподнялась над тиной, выискивая запоздалую добычу. Зажурчала стекающая с тела вода. А над великой сыростью пронёсся осипший от кошмара человеческий голос.

— Жека, это что за хрень такая⁈

— Твою мать! — надорвался второй и стал водить железной палкой, которую едва не выронил трясущимися руками на вытоптанный мох.

Палка часто-часто загромыхала. Чуть больно ужалила железом. Но вскоре заглохла.

— Патроны, мать твою! — надрывался человек, белея от ужаса.

Людей вообще стало много. Суетятся, катятся на повозках. Гибнут в пастях ночных созданий, но всё равно едут. Весь берег Гнилого Березняка устлан костями и пропитан кровью. А недавно их чары прокатились над болотом, заставив визжать от боли тех, кто слаб, и жадно облизываться тех, кто умеет поглощать чужую силу. Но из болота не рискнул выйти никто, ибо их страшил дневной свет.

— Толкай! — заверещал человек, и они вдвоём упёрлись в повозку без волов. Невкусная повозка.

Кралока подалась вперёд, хлюпая всеми десятью лапами по грязи. Пальцы цеплялись за скользкие коряги и хрупкие коровьи и человеческие остовы. Пускали пузыри и муть со дна.

В этот миг повозка заблеяла, как испуганный козёл, люди прыгнули в неё и покатились прочь, поседев за эту ночь до белизны.

— Жми, на хрен! — орал один, постоянно оборачиваясь.

Говорят, седина на головах людских — это дань древним богам. Врут, это не дань, это откуп от смерти.

Проводив людишек множеством мутных глаз, Кралока сделала тяжкий вдох. Пахло чужими, никогда не приносимыми ранее ветром запахами — гарью повозки, странной вонью железных палок, запахом чужой еды и чужих благовоний.

Но более странным был запах чужого мира. Он ощущался как сквозняк, пролетевший через тысячи миль и принёсший выжженный, высушенный, лишённый чар воздух. Чужой воздух. Так пахнут только голые холмы. Но чтоб целый мир…

Кралока замерла, скосилась вбок, приоткрыла пасть, а затем сделала рывок.

Взметнулась тёмная вода. Над тиной, среди вечносерых стволов, покрытых бурым мхом и торчащих из болота, как рыбьи рёбра, пронёсся визгливый скулёж пойманного ночного создания. Оно судорожно забилось в острых зубах ещё более древнего существа, а чёрная липкая слизь забрызгала кочки с торчащими из них травинками. Хрустнули гнилые кости давно подохшей гиены, обретшие подобие второй жизни.

Кралока упёрлась передними лапами в тушу и потянула, разрывая ту пополам.

Над зелёной сыростью потёк новый запах — запах страха. Но боялась эту громадную и сгорбленную громаду, покрытую рваными лоскутами одежд тех, кого монстр сожрал, теперь уже нечисть. Ибо для Кралоки, что человек, что ночные создания — всего лишь еда.

Проглотив тушку, древнее чудовище задрало голову над тиной и посмотрело туда, где скрылись люди. Ощущение безвкусной сытости на время заглушило сводящий с ума голод. Взамен разбудило другое чувство — любопытство.

Кралока прикрыла свои многочисленные глаза, опустилась в воду и поплыла по следу — туда, откуда приходила волна чужой силы.

Уже начинался рассвет, хотя пока ещё не сильный. Словно предобрейшая Шана лишь начала осторожно и нежно дуть на жаровню, в которой едва теплилось пепельно‑серое пламя, а небесные угли ещё только разгорались беловатым огнём. А похожие на перья облака — это дым той жаровни.

Как бы то ни было, но с каждым мгновением лес наполнялся светом.

Но лес притих, и лишь шаги людей и их редкие выкрики наполняли пустоту между белых берёзовых стволов.

— Держать строй! — в какой-то момент хрипло закричала Старая Прачка, ступающая по мягкой подстилке из палых листьев.

А Николь-Астра, мерно шествующая позади боевой ведьмы, хмуро и сосредоточенно глядела по сторонам. Среди рассветной серости, едва позволяющей различать человеческие фигуры, виднелась гвардия гильдии. Женщины медленно шли, прочёсывая нехороший участок зарослей. Причём двигались редкой цепью, так что между ними было не менее пятнадцати шагов.

В руках у многих виднелись мушкеты с тлеющими фитилями, короткие пики, мечи и разноцветные огненные шары. И казалось бы, прогресс не стоит на месте, но именно фитиль оказался для волшебниц, умеющих воспламенять вещи простыми чарами, удобнее, чем кремнёвый замок. А при надобности каждая запалит порох и так — без кремня или тлеющей на фитиле искры.

Сама же глава совета гильдии была вооружена пистолем и сферой белого пламени, пока ещё спящей, но палочка вытянута вперёд, а пальцы сжимали её сильно и со знанием дела. Глаза до сих пор были красные после ночных слёз, но сейчас к душевной боли добавилась злость и решимость. Посланные ранее ведьмы долго кружили, но так ничего не нашли, ибо что-то отводило им глаза, и остался только один путь — буквально прочёсывать трудное место шаг за шагом.

— Ты уверена, что это где-то здесь? — негромко спросила Линда, и Астара покачала головой.

— Нет. Но проверить необходимо.

Глаза верховной волшебницы были сейчас как начищенная медь — блестели красным металлом, настолько они зарёванные. И в совете, и средь прислуги шептались, но не находили объяснений её глазам, которые только недавно высохли от слёз. В итоге решили, что нечто весьма личное.

И женщины шли дальше.

На Астре сейчас был дорогой доспех. Это и дорогая кираса, выполненная в стиле старых мастеров. И кольчужная юбка, и сегментированные набедренники-тасеты. И наплечники, похожие на рачий хвост из-за идущих внахлёст стальных сегментов, и прикрывающие руку от верха до самого локтя.

На голове же была широкополая шляпа с большим пером страуса, выкрашенным в яркий алый цвет. А краска была, между прочим, халумарской.

Через плечо перекинута перевязь с позолоченными бандольерками, каждую из которых венчала янтарная пробка. На перевязи же висела и шпага с ажурной гардой.

Плечи прикрывал короткий плащ.

Высокие сапоги с отворотами оставляли на палой листве след серебряных подков, а пошлый треугольный кинжал в алых ножнах тихо позвякивал по металлу доспеха стеклянной капелькой.

— Это может быть что угодно, — проронила Линда. Старая Прачка всегда ворчит, когда утром выдёргивают из мягкой постели с двумя мужчинами. Но ничего, перетерпит.

— Вот именно, — произнесла Астра, вглядываясь в притихший лес, а потом поморщилась. То же самое чувство, что было на лодке, медленно приходило и сейчас. Волшебница стиснула палочку и произнесла: — Оно близко. Чуешь?

— Чую, — проронила Линда и принюхалась носом, словно могла уловить чары носом, а потом произнесла: — А ещё падалью воняет.

Она поморщилась, набрала побольше воздуха в грудь и заорала:

— Левые, поворот к берегу! Правые, меньше шаг!

И цепь стала медленно загибаться, смыкая звенья к тому месту, где чуялись непонятные чары.

Чем больше живая ловчая сеть стягивалась к поросшему ивой и кустарником берегу реки, словно невод, который тянет из моря старая рыбачка, тем тошнее становилось от чуждых чар и вони. В воздухе показались жирные мухи.

А потом вдруг одна из волшебниц, идущая ближе к краю строя, протяжно застонала, закатила глаза и повалилась набок, громыхая кирасой.