Я обошёл весь плацдарм - все восемьсот метров по фронту и триста в глубину, - и спрашивал у всех, кого встречал, про первый батальон.

Первый батальон переправлялся левее нас, у самого оврага.

Мне ответили не сразу.

Наконец один боец, сидевший у воды и чинивший сапог, поглядел на меня и обронил:

- Первый батальон? Дык они не дошли.

- Как не дошли?

- А так. Их на воде накрыли, - он снова взялся за сапог. - У них там мель посередине, они на неё сели и стояли минут пять.

- Кто-нибудь дошёл?

- Дошли, - обронил он. - Только не сюда. Их снесло вниз, версты на полторы, они там и вышли.

- Живые хоть?

- А кто ж их знает.

Я вернулся к траншее в темноте.

Ткаченко сидел у ниши и грел на спиртовке немецкую консервную банку с водой.

- Товарищ старший сержант, садитесь. Кипяточку сделаем.

Я сел.

- Ткаченко, скажи мне.

- Чего сказать?

- Ты Луконина хорошо знал?

Он поднял голову.

- Дык почему «знал»?

И я понял, что сказал не то слово.

- Знаешь, - поправился я.

Ткаченко поглядел на меня поверх банки, в которой закипала вода.

- С июля, - отозвался он. - Он к нам из разведки пришёл, после Спас-Деменска. Его там ранило, а после госпиталя не взяли обратно, сказали - глаз посадил.

- А чего он в разведку не вернулся?

- Дык он просился, - Ткаченко снял банку и поставил на землю. - Просился, а ему сказали: у тебя, Луконин, теперь глаз хуже, а голова та же, иди учи молодых.

Он подул на пальцы.

- Он и учил. Он у нас, товарищ старший сержант, полбригады через себя пропустил.

Мы помолчали.

- Ткаченко, а скажи мне вот что.

- Слушаю вас.

- Мне сказали, первый батальон не дошёл.

- Слыхал я, - он не поднял головы. - Их на мель посадило, они там стояли, и по ним клали.

- И что дальше было?

- А дальше их снесло вниз, версты на полторы, - он разлил кипяток в две кружки. - Они там и вышли, у самого оврага.

- А живые есть?

Ткаченко долго молчал, глядя в кружку.

- Товарищ старший сержант, - выговорил он наконец. - Вы ж не хуже меня понимаете, что я вам сейчас ничего не скажу. Я не знаю. Никто не знает. К оврагу связи нет, туда посыльный не дошёл.

Он подвинул мне кружку.

- Пейте, покамест горячее.

Я взял.

Кипяток был мутный, отдавал жестью и немецкой банкой из-под чего-то мясного, и это был первый горячий глоток за трое суток.

- Ткаченко, он мне в первый день сказал, что мне тут не место.

- Он всем это говорит, - отозвался Ткаченко, не удивившись. - Он мне тоже говорил, в июле. И Черкасу говорил. И Кузьмину.

- И что потом?

- А потом ходит и глядит, - Он отхлебнул из своей кружки. - Он, товарищ старший сержант, так проверяет. Скажет человеку «тебе тут не место» и глядит, чего человек станет делать.

- И чего люди делают?

- Большинство обижается, - Ткаченко поставил кружку. - А некоторые начинают доказывать.

Он поглядел на меня через огонёк спиртовки.

- Вы вот доказывать не стали. Вы просто работали. Ему это, по-моему, больше всего и понравилось.

***

Ночью с левого берега пришли ещё четыре лодки.

Они привезли патроны, две катушки телефонного провода, мешок сухарей и одного человека, который был нам нужнее всего остального.

Он был из разведотдела бригады, у него была карта, и на этой карте правый берег был нарисован уже не по наблюдению с той стороны, а по тому, что за сутки увидели мы.

Он сел в нашей траншее, разложил её на коленях и часа полтора расспрашивал.

Меня - про склон.

Я рассказал ему всё: и про песчаные прослойки, и про мокрое пятно, и про то, что мы прошли зигзагом от полосы к полосе, и про семь уступов, и про то, сколько это заняло.

Он записывал.

- Старший сержант, а вы это где освоили? - поинтересовался он.

- Нигде. Сообразил на месте.

- На месте, - повторил он и что-то отметил. - А ежели вас попросят это изложить письменно?

- Изложу, отчего же.

- И когда изложите?

Я поглядел на него.

Он был чистый, выбритый, в сухой шинели, и он приплыл сюда четыре часа назад.

- Как только будет бумага, товарищ лейтенант, - отозвался я.

Он полез в планшет и достал десять листов.

- Бумага есть, - произнес он. - Пишите.

Луконин нашёлся на четвёртые сутки.

Он не приплыл и не пришёл - его принесли.

Точнее, он пришёл сам, но последние восемьсот метров вдоль берега его вели под руки двое, и вели так, как ведут человека, который ещё держится на ногах исключительно из упрямства.

Я его сперва не узнал.

За четверо суток он оброс щетиной, лицо у него стало серое и опало, а левая рука была примотана к туловищу поверх гимнастёрки грязным полотенцем.

- Ковалёв, ты, что ли.

Он остановился в трёх шагах и оглядел меня с ног до головы - медленно, как в первый день на полосе.

- Ты, значит, тут, - произнес он.

- Тут, - подтвердил я. - А ты откуда взялся?

- Снизу? - он мотнул головой вдоль берега. - Нас на полторы версты снесло, мы там и вышли.

Его усадили на ящик у самой воды.

Он сел и минуты полторы молчал, глядя на реку, и я не торопил, потому что понимал: он не отдыхает, он собирается.

- Сколько вас вышло? - не выдержал наконец Ткаченко.

- Из роты? - Луконин пошевелил здоровым плечом. - Из роты девятнадцать.

- Из скольких было? - уточнил он.

- Из восьмидесяти четырёх, - ответил Луконин отсутствующим голосом.

Никто ничего не сказал.

Ткаченко отвернулся и стал ковырять носком сапога глину.

- Мель, - выговорил Луконин, глядя на воду. - Посередине мель, полста метров в поперечнике. Её ни на одной карте нет, потому что она песчаная и её каждый год сносит.

Он потянулся здоровой рукой к фляжке, и Гладышев успел раньше - открутил крышку и подал.

- Мы на неё сели все разом, - продолжал Луконин, отпив. - Четыре лодки в ряд. И встали. И покамест сталкивались, по нам клали с двух точек.

- Долго стояли-то? - не выдержал Гладышев.

- Не знаю. Мне потом сказали, минут семь.

Он вернул фляжку.

- Семь минут, Ковалёв. Из восьмидесяти четырёх девятнадцать. Это, ежели считать, по человеку в четыре секунды.

Я сел на песок рядом с ящиком.

- Ты сам-то как? - спросил я.

- Ключица, - он поморщился. - И плечо разворотило. Меня Гурин вытащил, я плыл на нём, как на бревне.

- А Гурин где?

- Гурин там остался, - ответил Луконин. - Он меня до берега довёл и обратно пошёл, за вторым.

Он замолчал.

И молчал долго, минуты две, и никто его не трогал.

- Ты про мель наверх доложил? - не выдержал я наконец.

- Кому докладывать-то? - огрызнулся он. - У нас связи третьи сутки нет.

- Тут есть, - возразил я. - Ночью провод протянули.

Луконин повернул ко мне голову.

И я увидел, как в его сером опавшем лице что-то включилось - впервые за весь разговор.

- Где связь? - потребовал он.

- В траншее наверху, у Севрюка, - доложил я.

Он попробовал встать.

- Луконин, ты сидеть можешь еле-еле, - напомнил я.

- Ковалёв, - он поглядел на меня снизу вверх, и голос у него сел. - Там завтра вторая волна пойдёт. Триста человек. И они пойдут по той же воде.

Я поднялся.

- Ткаченко, бери двоих и веди его наверх по сапёрному подъёму. Осторожно, у него ключица.

- Есть, сделаю.

- И скажешь Севрюку: доложить в бригаду немедленно, вне очереди. Мель на середине, песчаная, полста метров, на картах нет, привязка - от устья оврага двести метров вниз по течению.

Луконин уставился на меня.

- Ты откуда привязку взял? - не понял он.

- Ты сам сказал. Полторы версты снесло от места высадки, а высаживались вы у оврага.

Он покрутил головой.

- Считаешь, - уронил он.

- Считаю помаленьку.

- Ну считай, - заключил Луконин и позволил себя вести.