Астахов».

К письму были приложены две выписки - по одной странице каждая, с описанием объектов в полосе другого фронта.

Я прочитал их дважды и почувствовал то, что чувствовал в сентябре сорок третьего, когда Северцев привёз мне перевод с водокачки.

Не страх и не азарт.

Облегчение.

Потому что полтора года я был единственным человеком, который в это верил, и всё это время держал в голове неприятную возможность, что придумал себе противника от одиночества.

А теперь у меня в руках лежали две выписки, сделанные чужой рукой на чужом фронте.

Я подшил их в тетрадь и против каждой в графе «основание» написал: «выписка подполковника Астахова, приложение к письму от 20.02.45».

И на следующей строчке приписал для себя:

«Их теперь двое. Значит, и после войны их будет двое.

А может, и больше - мы не знаем, скольких он выучил».

В марте сорок пятого я в первый раз за войну увидел, как немцы уходят по-настоящему.

Не отходят, огрызаясь и минируя за собой, а именно уходят - бросая всё, что не унести, и не имея ни времени, ни людей на то, чтобы за собой прибрать.

Это было видно по объектам.

Мосты рвали наспех, одним зарядом вместо трёх. Дороги перекапывали в одном месте вместо пяти. Здания не минировали вовсе.

Гольцман, разбиравший февральские и мартовские донесения, вывел из этого целую записку, где было сказано: интенсивность минирования в полосе фронта за два месяца снизилась вчетверо, характер работ упростился, признаки индивидуального почерка исчезли.

Я эту записку прочитал и не согласился.

- Товарищ капитан, а вы уверены, что исчезли? - усомнился я.

Гольцман снял очки.

- Ковалёв, я считал по донесениям, - не принял он возражения. - За январь - двести с лишним случаев, из них с признаками - одиннадцать. За март - сорок восемь случаев, с признаками ни одного.

- А если он просто перестал ставить? - предположил я.

- Что значит перестал? - не понял он.

- То и значит, - ответил я. - Он полтора года ставил на срок. На полгода, на восемь месяцев. Ежели он в марте что-то поставит, оно сработает осенью, когда война кончится.

Гольцман надел очки.

- Вы хотите сказать, что он экономит? - уточнил он.

- Я хочу сказать, что он больше не воюет с нами, - пояснил я.

Я подошёл к его столу.

- Товарищ капитан, поглядите сами, - предложил я. - Всё, что он делал до января, было против наступающей армии. Мост, дорога, водокачка, школа - это всё против того, кто идёт.

- Так оно и есть.

- А то, что он поставил в сорок третьем в Орле, сработало через полгода. И в Гнилицах через год. Это уже не против армии.

Гольцман молчал.

- Он с сорок третьего работал на две войны сразу, - договорил я. - На ту, которая идёт, и на ту, которая будет после.

- И что теперь из этого следует?

- А теперь первая кончается, - ответил я. - И у него осталась только вторая.

Гольцман долго на меня глядел.

- Ковалёв, вы это в отчёт не пишите, - предупредил он.

- Не напишу, товарищ капитан, - пообещал я.

- И правильно, - он вернулся к бумагам. - Потому что я вам сейчас скажу как человек, который двадцать лет преподавал: вы либо гений, либо у вас навязчивая идея. И отличить это можно только через десять лет.

***

Работал я в ту весну на износ.

Днём - курсы: восьмой поток, двести человек, из них восемьдесят гражданских. Вечером - третья тетрадь.

К апрелю в ней было девяносто страниц.

Я писал её кусками, без порядка, как вспоминалось: сегодня про замедлители, завтра про то, как разбирать поленницу, послезавтра про печи.

И постепенно она стала распадаться на два разных текста.

Один - технический: что искать, где искать, чем проверять.

Второй - про людей.

Про то, что человек, пришедший разбирать чужую войну через год после победы, будет работать не в бою, а в мирной жизни. Вокруг него будут ходить, звать обедать, торопить и обижаться, если он скажет «нельзя».

И вот этого второго текста не было ни в одном наставлении на свете.

***

Стоит уточнить про восьмой поток, ибо в нём было то, чего не было в первых семи.

Женщины.

Не четыре учительницы, как в июне, а сорок один человек из ста восьмидесяти - присланные облисполкомами взамен мужчин, которых больше не было.

Ярцев, увидев списки, вызвал меня.

- Ковалёв, вы это видели?

- Видел, товарищ подполковник.

- И что вы про это думаете?

Я подумал.

- Думаю, что программу надо менять.

- В какую сторону?

- В сторону веса, - обронил я. - У нас на полосе ящик тридцать килограммов и подъём по глине с полной выкладкой. Половина потока это не поднимет.

Ярцев поморщился.

- Ковалёв, вы предлагаете облегчить программу?

- Никак нет. Я предлагаю убрать из неё то, чего им никогда не понадобится.

Я развернул перед ним программу.

- Вот, глядите. Двенадцать часов на переноску и укладку зарядов. Им это зачем? Они не будут ставить, они будут снимать.

- Дальше.

- Восемь часов на устройство заграждений. Тоже незачем.

- А что вместо?

- Вместо - работа руками в тесноте, - обронил я. - Погреб, подпол, чердак, дымоход. То, куда лезть придётся на самом деле.

Ярцев подумал.

- Пробуйте, - уступил он. - Только на одной группе, и с отчётом.

Я взял двадцать человек из сорока одной.

И через три недели у меня были цифры, которые я потом показывал всем, кто сомневался.

Двадцать женщин против двадцати мужчин того же потока, одинаковые задачи в учебном погребе и на чердаке.

По времени мужчины были быстрее на четверть.

По числу найденного женщины опережали на треть.

Я перепроверял эти цифры дважды, потому что сам не поверил.

А потом понял, в чём дело, и объяснение оказалось до обидного простое.

Мужчины торопились.

Каждый из них, попав в погреб, хотел показать, что он справится, и работал на скорость, потому что скорость видна, а тщательность нет.

А женщины не соревновались.

Они лезли туда, зная, что не умеют, и от этого делали медленно и полностью.

Я это записал в отчёт ровно так, без смягчений, и Ярцев на слове «соревнуются» поморщился.

- Ковалёв, уберите. Это про личный состав, а не про методику.

- Товарищ подполковник, это и есть методика.

- Это обидное, - не уступил он. - Вам мужчины потом припомнят.

- Пусть припомнят. Я напишу иначе.

И написал так: «Отмечено, что обучаемые, не имеющие предшествующего опыта, показывают меньшую скорость и большую полноту осмотра. Рекомендуется на первом этапе не вводить нормативы времени».

Тот же смысл, только ни для кого не обидно.

Меня этому научил Северцев ещё в июле сорок третьего, когда объяснял, почему в указаниях нет ни одной фамилии.

***

Двенадцатого апреля я об этом заговорил с Ярцевым.

- Товарищ подполковник, разрешите вопрос не по службе, - спросил я.

- Валяйте, спрашивайте.

- Что будет с нашими курсами после войны?

Он отложил карандаш.

- Расформируют, - немного подумав, ответил он.

- А когда расформируют?

- Не знаю. Месяца через два-три после конца.

Он поглядел на меня.

- Ковалёв, вы понимаете, что война кончается? - уточнил он.

- Понимаю, товарищ подполковник.

- Уверены, - не принял он возражения. - Никто из нас не понимает, и я в том числе.

Он поднялся и прошёлся по комнате - привычка, которую я за полтора года изучил и которая всегда означала, что он решает вслух.

- Вот смотрите, - произнес он. - Управление фронта. К августу фронтов не будет, будут округа. Управление станет управлением округа, штат сократят вдвое, а то и втрое.

- А курсы наши?

- А курсы - это временное формирование при управлении фронта, - он остановился. - Их создали приказом, их приказом и уберут.