— И ты пощадила его, — сказал Лекс. — Ты могла казнить его. Ты имела полное право. Но ты выбрала милосердие. Это требует больше силы, чем месть.

— Милосердие? — Айрин горько усмехнулась. — Я не знаю, что такое милосердие. Я знаю только, что мы теряем людей. Союзников, друзей, братьев по крови, наставников, тех, кто был рядом, с самого детства. Сколько ещё мы потеряем, прежде чем всё это закончится?

Лекс шагнул к ней, обнял — крепко, прижимая к себе. Она уткнулась лицом в его плечо, и плечи её задрожали — беззвучно, без слёз, как дрожит натянутая струна.

— Мы выстоим и обязательно победим, — тихо сказал он. — Я не знаю как. Я не знаю когда. Но мы победим. Потому что мы уже не одни. Посмотри на тех, кто нас окружает. Зураб дрался, как лев — ты видела его лицо? Он был готов убить любого, кто поднимет на тебя руку. Клык рисковал жизнью, защищая детей. Грым и Писк месяцами собирали доказательства, зная, что одно неверное движение — и их раскроют. Родион закрыл тебя собой, хотя ещё вчера был готов убить тебя. Даже Лада — маленькая девочка, у которой нет ничего, кроме куклы и веры в нас, — пришла к нему в лазарет и отдала ему своё сокровище. У нас есть то, чего нет у Мираэль. У нас есть то, чего нет у баронов. У нас есть то, чего нет даже у богов. У нас есть мы. И пока мы есть — мы непобедимы.

Айрин подняла голову. Её глаза всё ещё блестели, но теперь в них был не страх, не боль, не отчаяние. Решимость. Та самая, которую Лекс впервые увидел на Кристаллических полях — в глазах грязной, измученной девчонки, которая не побоялась поднять голову и сказать: «Я не рабыня. Я — дочь короля Ингрии».

— Тогда идём, — сказала она, вытирая глаза рукавом. — У нас ещё много дел. Завтра ты уходишь в портал. Завтра начнётся самое трудное. Мы не можем позволить себе сломаться сейчас.

Они стояли ещё несколько минут, глядя на ночное небо. Потом Айрин взяла Лекса за руку, и они вместе пошли обратно в командный центр. А потом к себе в комнатушку. Эта ночь была только для них двоих.

В это время в кузнице было тихо. Слышно было, как остывающие угли в горне потрескивают, сжимаясь.

Грым сидел на старом чурбаке, чистил свой молот, смотрел на угасающее пламя. Угли ещё тлели, испуская слабый багровый свет, и в этом свете лицо Грыма казалось высеченным из камня — молодое, но уже отмеченное печатью опыта и потерь. На стенах плясали тени. Инструменты, разложенные в строгом порядке, блестели в полумраке: молотки, клещи, зубила, пробойники — каждый на своём месте, как учил отец. Где-то в углу тихо жужжал Писк, перебиравший манипуляторами очередную деталь — кажется, шестерёнку от сломанного арбалета Клыка, которую Грым обещал починить ещё неделю назад.

В кузнице пахло углём, окалиной, горячим металлом и чем-то ещё — тем особым запахом, который Грым помнил с детства. Запахом отца. Запахом дома.

Дверь скрипнула. Вошёл Кор-Дум.

Он был старше, чем помнил Грым. Седина в бороде стала еще заметнее, морщины на лбу и вокруг глаз — глубже. Но плечи всё ещё держались прямо, а в глазах горел тот же огонь, что и всегда, — огонь кузнеца, не знающего усталости. Огонь, который не гаснет, даже когда всё вокруг рушится в прах. На его кожаном фартуке темнели свежие пятна сажи, а руки, как всегда, были в мелких ожогах и шрамах.

Он сел рядом на старую наковальню, стоявшую в углу. Положил тяжёлые, мозолистые руки на колени. Долго молчал, глядя на остывающие угли так, будто видел в них что-то, чего не видел никто другой.

— Ты идёшь с ними, — сказал он наконец. Это был не вопрос. Это была констатация факта.

Грым не поднял глаз. Он продолжал чистить молот, водя тряпкой по идеально блестящему металлу, хотя тот уже сиял, как зеркало.

— Я должен отец. Лекс — мой друг, мой командир, мой... — он запнулся, подбирая слово. — Мой старший брат, которого у меня никогда не было. И Писк без меня пропадёт в чертогах. А без Писка пропаду я. Мы с ним... мы одно целое. Понимаешь?

— Понимаю. — Кор-Дум вздохнул тяжело, по-стариковски, всем телом. — Твоя мать, Хельга... перед тем, как уйти от нас — ты был ещё совсем мелким, ты не помнишь, — она сказала мне тогда, в последнюю ночь: «Бойся не железа. Бойся ржавчины в душе». Я тогда не понял. Думал, она о себе говорит — о том, что её душа заржавела от жизни со мной, от этих вечных шахт, от этой бесконечной работы. А теперь, через много лет, я наконец понял. Ржавчина — это страх. Страх, который разъедает изнутри, как сырость разъедает самую крепкую сталь. Он незаметен сначала — маленькая точка. А потом расползается, и клинок ломается в самый неподходящий момент. Не бойся, Грым. Ты — кузнец. Ты не ржавеешь. Ты закаляешься. Каждый удар молота, каждая трудность, каждая потеря — это закалка. И я вижу, как ты становишься только крепче.

— А если я не вернусь?

Эти слова повисли в воздухе, как дым над горном. Грым наконец поднял глаза, и Кор-Дум увидел в них то, чего не видел никогда за все эти годы. Страх. Не обычный страх перед боем или опасностью. Другой — глубокий, запрятанный, почти детский страх перед тем, что он может больше никогда не увидеть отца.

Кор-Дум положил руку на плечо сыну. Тяжёлую, мозолистую руку, которая держала молот десятки тысяч раз, которая ковала оружие для королей и плуги для крестьян, которая никогда не дрожала в бою. Но сейчас эти пальцы чуть заметно дрожали.

— Тогда я выкую тебе памятник из звёздной руды, — сказал он, и его голос, всегда такой грубый и громкий, сейчас прозвучал неожиданно мягко. — Самый лучший памятник во всём Стальгорне. Выше, чем башни эльфийского Шпиля. Красивее, чем врата королевского дворца Ингрии. И буду каждый день приходить к нему и ругать тебя за то, что оставил старика одного. Буду стоять и говорить: «Ну что, сынок, опять ты меня не послушал. Опять полез в самое пекло. И зачем я только учил тебя ковать, если ты вместо кузницы выбрал войну?»

Грым не выдержал. Он коротко, сдавленно всхлипнул — и тут же закашлялся, пытаясь скрыть это.

— А теперь — иди, — сказал Кор-Дум, поднимаясь. Его голос снова стал твёрдым, каким всегда и был. — И помни: железо не ржавеет, если его любить. А я тебя люблю, сынок. Дурак ты бестолковый, горе моё седое... но люблю. Больше всего на свете. Клянусь Кователем.

Он развернулся и пошёл к выходу — широкими, тяжёлыми шагами, от которых чуть дрожал каменный пол. У двери он на мгновение остановился, Грым видел, как дрогнули его плечи — один раз, едва заметно. Но Кор-Дум не обернулся. Он знал: если обернётся сейчас, то уже не сможет уйти, и отпустить сына на такое опасное дело. А уйти было нужно.

Дверь закрылась. Тяжёлые шаги затихли в коридоре.

Грым сидел неподвижно, сжимая молот в одной руке и глядя на закрытую дверь. В горле стоял ком. По щеке медленно скатилась слеза — одна-единственная, скупая, как и всё у дворфов. Он смахнул её рукавом, глубоко вздохнул и посмотрел на Писка. Дроид поднял голову, его единственный фоторецептор мигнул тёплым зелёным светом, он издал тихий, вопросительный писк.

— Погнали, железка, — прошептал Грым, и его голос уже не дрожал. — Нам ещё богиню запинать нужно.

Писк издал тот самый утвердительный писк, который всегда означал: «Я с тобой, хозяин. До самого конца».

Над горами занимался рассвет — холодный, серый, но обещающий новый день. И в этом свете было что-то, что заставляло верить: они справятся. Они всегда справлялись. И на этот раз — тоже справятся. Потому что у них есть то, чего нет ни у кого другого.

Конец III Акта.

«Когда седьмой круг сомкнётся с первым, придёт Тот, Кто не слышит зова эфира».

--- Пророчество о Наследнике

Глава 27. Цена доверия

Месяц Келемвар, 2002 г. Э.С.

Время: рассвет — полдень