Месяц Борун, 2001 год Эры Синода / 801 год Торговой Эры

Вечер того же дня

К полудню цифра перестала быть предварительной. Айрин сидела за узким столом в боковом помещении лазарета и смотрела на три стопки деревянных бирок. На первой лежали имена тех, кого уже опознали и чьи тела приняли погребальные команды. На второй — раненые, состояние которых ещё могло измениться. На третьей — вещи, снятые с тех, кого поначалу не смогли назвать: ремень с клеймом мастерской, медная серьга, сломанный гребень, жетон с половиной выжженного имени, маленькая костяная фигурка птицы.

Утром Клык принёс число двести семьдесят восемь и отказался называть его окончательным. Правильно сделал. За день двенадцать тел достали из-под северной осыпи, где ночью считали только голоса и точки, откуда стучали по камню. Ещё двадцать два человека умерли уже после боя: кто-то в поле, пока их переносили к медицинским гротам, кто-то здесь, в базе, несмотря на переливание, шины, отвары, работу двух медицинских модулей и руки тех, кто не отходил от коек по десять часов. Двести семьдесят восемь плюс двенадцать плюс двадцать два. Триста двенадцать. Айрин не любила эту арифметику. Но ещё сильнее не любила ошибки в ней.

— Следующий, — сказала она.

Влада положила перед ней бирку.

— Матвей Кожухов. Западная линия, второй отряд Петра. Осколочное ранение живота. Умер в третьем отсчёте после рассвета.

Айрин нашла имя в списке раненых и провела тонкую черту. Не зачеркнула — перенесла. В другой столбец.

— Родня?

— Жена на базе. Двое детей.

— Кто говорил?

— Марфа взяла на себя.

— Вещи?

— Нож, деревянный гребень, медный крестик, два медяка. Всё в мешке под номером сто сорок семь.

Айрин записала номер. Работа казалась чудовищно прозаичной рядом со смертью, но поэтому была необходима. Если оставить всё на общую скорбь, к вечеру окажется, что кто-то похоронен без имени, чужой нож отдан не той семье, а женщине с двумя детьми никто так и не сказал, что муж не лежит в соседнем гроте, а уже мёртв.

— Следующий.

— Яна Тихая. Разведка Радима. Ожог и повреждение лёгких после магического удара. Умерла час назад.

Айрин закрыла глаза на одно мгновение. Яну она знала. Не хорошо. Дважды спорили из-за того, что девушка снимала перевязь раньше срока, один раз вместе вытаскивали мальчишку из ледяного ручья. Этого оказалось достаточно, чтобы имя перестало быть просто строкой.

— Родня?

— Сестра в группе ингрийцев.

— Радим уже знает?

— Да.

— Вещи?

— Лук сломан. Колчан цел. Кольцо. Записная дощечка.

— Лук не семье. В оружейную как повреждённый, после описи. Остальное — сестре. Если захочет лук после ремонта, отдайте. Это был её личный.

Влада кивнула. У дальней стены сидела Агафья и перебирала тканевые мешки. На каждом углём стояло имя или номер. Она работала молча, что само по себе говорило о многом. Обычно старуха умудрялась ворчать даже во сне. На соседней койке Костя лежал под прозрачной крышкой медицинского модуля. Нижняя часть тела была закрыта плотной тканью, но Айрин знала, что под ней: одна голень собрана на металлических фиксаторах, вторая раздроблена меньше, однако тоже потребует долгого восстановления. Осколок из живота удалили ночью. Кровопотерю остановили. Модуль держал его в глубоком сне, и впервые с рассвета показания не ухудшались. Жив. Пока этого было достаточно.

Торгрим находился в соседнем ряду. Правое ухо почти не слышало; Влада надеялась, что часть слуха вернётся после того, как спадёт отёк. Прохор уже мог сидеть, но при попытке встать снова начиналась тошнота. Олаф ругался из-за зафиксированного плеча. Барс спал возле стены, тяжело дыша; стрелу из плеча удалили, кость не была задета, зато зверь потерял много крови и сейчас не возражал даже против того, что Лада положила ему под морду свою куклу. Живые требовали не меньше работы, чем мёртвые.

— Айрин.

Она подняла голову. Клык стоял у двери. В руках — ещё две дощечки.

— Только не говори, что снова нашли тела.

— Нет. Два имени к неопознанным.

Он подошёл и положил перед ней бирки.

— Северная осыпь. Один — Святополк из людей Тимофея. Узнали по ожогу на кисти и ремню. Второй — Фома Лис. Его Савва опознал по ножнам.

Айрин нашла номера в третьей стопке и заменила их именами.

— Остался кто-нибудь без имени?

— Нет.

Слова прозвучали почти как хорошая новость. Почти.

— Точно?

— Я проверил дважды. По подразделениям, караулам, кухням, ремонтным группам и тем, кто был на носилках до боя. Три человека сначала числились пропавшими, но двое оказались среди освобождённых обозников, один ушёл с погоней Радима и вернулся утром.

Айрин посмотрела на общий список.

— Значит, закрываем.

Клык не кивнул сразу.

— Триста двенадцать.

— Да.

Он сел напротив.

— Двести семьдесят восемь утром казались слишком большим числом.

— Они и были слишком большим.

— А теперь ещё тридцать четыре.

Айрин провела пальцем по краю списка.

— Двенадцать мы просто не могли достать ночью. Двадцать два умерли после. Не складывай их в одну причину.

— Почему?

— Потому что иначе завтра скажут: «после боя умерло тридцать четыре», и никто не спросит, сколько из них можно было спасти, где не хватило носилок, где раненого не довезли вовремя, где не было крови подходящей группы, а где повреждения были несовместимы с жизнью. Я хочу разбор по каждому тяжёлому.

Клык посмотрел на неё внимательно.

— После похорон?

— После похорон.

— Лекс попросит то же самое.

— Хорошо. Значит, хотя бы в этом спорить не придётся.

Она взяла последнюю дощечку и написала сверху: «312». Не как итог боя. Как число людей, которых теперь нельзя было потерять второй раз — в бумагах, в памяти, в чужой спешке.

* * *

Кор-Дум отказался копать землю там, где камень был ближе.

— Люди пусть делают по своим обычаям, — сказал он Бруну. — Наших в мерзлоту не кладём.

Склон к востоку от базы выбрали ещё летом как место памяти. Земли там было больше, чем на остальной горе, но сейчас верхний слой промёрз на полтора штыка, и кирка отскакивала так, будто били по плохо закалённому металлу. С утра несколько десятков человек жгли низкие костры полосами, снимали оттаявший грунт, снова грели и опять работали. К полудню стало понятно: три сотни отдельных глубоких могил за один день они не сделают, даже если загонят туда всю крепость.

Поэтому Марфа предложила длинные погребальные рвы, разделённые каменными перегородками. Каждому телу — своё место, свой знак, своё имя; сверху общий земляной вал, который весной укрепят камнем. Для тех, кто хотел отдельную могилу по семейному обычаю, копали отдельные ячейки у края склона. Кор-Дум не спорил. Человек должен лежать так, как его провожают его живые. Дворфам сделали иначе.

Семеро погибших из отрядов базы лежали в прохладной галерее у южного уступа. Не Торкель и не Стурла — оба были живы, один с перевязанной рукой, второй с порезом на виске и дурным характером, который после боя только усилился. Погибли другие: Хермод, сын Торгнира; его сын Альвис; Гуннар, сын Хрольва; Хальвар, сын Одда; Орм, сын Види; Тьольв, сын Даина; Кьелл, сын Фроди. Кор-Дум знал пятерых хорошо. Двоих — только по работе.

Хермод был камнерезом и последние месяцы помогал Игнату с креплением тяжёлых установок. Альвис спорил с Бруном о форме рукоятей. Гуннар делал хорошие луки, хотя сам стрелял посредственно. Хальвар постоянно просил пустить его в расчёт «Грома» и получил отказ трижды. Орм умел чинить тележные ступицы быстрее любого человека на базе. Тьольв пришёл всего месяц назад. Кьелл работал на водяной галерее. Не все были героями. Это Кор-Дум считал важным.

Он не хотел, чтобы смерть превращала каждого в человека, которым тот при жизни не был. Хальвар был хвастуном. Орм жульничал в костях. Альвис мог полдня не разговаривать, если считал себя правым. Гуннар однажды две недели скрывал трещину на собственном молоте, потому что стыдился показать Бруну. И всё равно их не стало. В каменной стене вырубили семь неглубоких ниш. Не полные усыпальницы клановых земель — времени и места не было, — но достаточно, чтобы тело лежало в камне, а не в чужой земле. Рядом клали лучший личный инструмент умершего, как требовал обычай. Не общее имущество крепости и не редкий инструмент, который нужен живым, а то, что принадлежало человеку и помнило его руку.