У Хермода — зубило с короткой рукоятью. У Альвиса — маленький разметочный молоток. У Гуннара — нож для обработки тетивы. У Орма — ключ, который тот сам переделал под тележные гайки. Кор-Дум взял ключ и долго смотрел на вмятину у головки.

— Рабочий, — сказал Брун.

— Вижу.

— На складе таких три.

— Знаю.

Он положил ключ рядом с телом. Брун не стал уточнять, что ресурс конечный. Некоторые вещи переставали быть ресурсом в тот момент, когда человек пользовался ими настолько долго, что на металле оставалась его привычка. Снаружи гремели кирки.

— Мастер! — крикнул Игнат из прохода. — На третьем рву вода пошла.

Кор-Дум выругался и пошёл смотреть. Под тонким слоем промёрзшей земли они вскрыли старый водоотвод. Если продолжать копать, весной могилы затопит.

— Переносим линию на четыре шага выше, — сказал Кор-Дум после осмотра.

Марфа, стоявшая рядом с записной дощечкой, нахмурилась.

— Мы уже тридцать мест подготовили.

— Значит, тридцать мест закладываем обратно. Живым неприятно переделывать. Мёртвым хуже лежать в воде.

— Аргумент.

Она позвала людей. Никто не возмутился всерьёз. К вечеру руки у копавших дрожали от усталости. На ладонях лопались мозоли. Две кирки сломали, три лопаты пришлось переточить, одну тачку Кор-Дум велел разобрать и собрать заново после того, как треснула ось. Для оттаивания ушло столько дров, что Марфа отдельно записала расход и приказала завтра сократить печи в складах, где не было людей. Похороны тоже имели цену. Не только слёзы. Дерево. Железо. Время. Силы тех, кто после ночного боя должен был спать. И всё же никто не предложил сделать меньше. Кор-Дум стоял у верхнего края склона и смотрел, как люди устанавливают первые деревянные таблички. На каждой — имя. Не просто Знак. Имя. Вот это он одобрял.

Знак говорил, к чему человек решил принадлежать. Имя — кем он был. Одно не должно было съедать другое.

* * *

К закату холод усилился. Лекс поднялся на поминальный склон медленно. Айрин разрешила идти только после повторного осмотра, и даже тогда Клык поставил рядом Савву — не как охранника, а как человека, который поймает, если после эфирной перегрузки снова закружится голова. Лекс не спорил. Сегодня спорить с лекарями казалось особенно глупо. Склон изменился за день. Там, где утром была просто замёрзшая земля, теперь тянулись длинные погребальные линии, разделённые низкими каменными перемычками. Перед каждой ячейкой стояла табличка. Семь дворфийских плит располагались отдельно, у каменной стены. Чуть дальше оставили место для тех семей, которые хотели поставить свои символы позже. Никаких одинаковых крестов.

У одних — деревянные знаки Кователя. У других — простые камни. На нескольких табличках родственники вырезали круг с тремя линиями. Один человек попросил оставить только имя. Серафима настояла, что это тоже допустимо. Люди стояли не строем. Семьи держались вместе. Бойцы — небольшими группами. Раненые сидели на принесённых скамьях и ящиках; тех, кому нельзя было выходить, никто не тащил ради красивой церемонии. Для них в лазарете оставили копию списка и обещали прочитать имена там отдельно. Костя не пришёл. Торгрим тоже. Барс спал под лекарством. Лада стояла между Агафьей и Марфой и держала обеих за руки.

Освобождённые из вражеского обоза расположились отдельно, не потому, что их отделили, а потому, что они ещё не знали, куда встать. Ефросинья была среди них. На шее у неё больше не было деревянной колодки; след от неё всё ещё темнел на коже. Серафима вышла вперёд первой. Она не надела торжественную рясу и не подняла сияющий амулет над головой. На ней была обычная тёмная одежда, поверх которой набросили шерстяной плащ. В руках — небольшой знак Кователя, металл без свечения.

— Я буду говорить по своей вере, — сказала она. — Те, кто верит иначе, могут молчать, молиться своим богам или просто вспоминать. Сегодня никому не нужно притворяться ради живых.

Лекс услышал, как рядом кто-то тяжело выдохнул. Серафима подняла знак.

— Кователь, Отец Горна, если путь этих людей лежит через Твои чертоги — прими их труд. Они не были безупречны. Они спорили, ошибались, боялись, ругались и иногда делали друг другу больно. Но в последний день они стояли рядом, потому что решили, что чужая жизнь не вещь. Пусть то, что было в них доброго, не исчезнет вместе с телом. А нам дай не превращать их смерть в красивое оправдание для следующей.

Никакой вспышки не произошло. Ветер не стих. Камень не загудел. Лекс был благодарен за это больше, чем ожидал. Потом вперёд вышел Кор-Дум. Семь дворфов стояли за ним. Не певцы и не жрецы — мастера, бойцы, один рудокоп. Каждый держал маленький рабочий молот. Кор-Дум произнёс несколько слов на своём наречии. Лекс не понял их и не пытался. Затем мастер перешёл на общий язык.

— Камень помнит удар дольше, чем рука помнит боль. Металл помнит огонь. Мастерская помнит того, кто в ней работал, даже если после него пришёл другой. Мы кладём наших в камень не потому, что думаем удержать их там. Мы кладём рядом инструмент, потому что рука мастера закончила работу. Живые продолжат.

Он назвал семерых. Хермод, сын Торгнира. Альвис, сын Хермода. Гуннар, сын Хрольва. Хальвар, сын Одда. Орм, сын Види. Тьольв, сын Даина. Кьелл, сын Фроди. После каждого имени дворфы один раз ударяли молотами по небольшой общей наковальне, принесённой из мастерской. Семь ударов. Не боевой клич. Рабочий звон. На последнем Кор-Дум задержал молот над металлом, но всё-таки опустил его ровно, без лишней силы. Брун стоял рядом и смотрел в землю. Айрин вышла после них. Она не говорила о королевской крови и не пыталась превратить погибших в дружину Ингрии. Большинство никогда не видело Ингрию, а некоторые вообще считали старые королевские истории красивыми сказками.

— У нас на севере пели по тем, кто не вернулся с дороги, — сказала она. — Я спою только начало. Остальное сегодня у каждого своё.

Голос поднялся над склоном тихо:

«Ой, ты, сокол мой ясный,

Улетел в край опасный,

Не вернулся домой —

Стал далёкой землёй…»

Она остановилась после четырёх строк. Эрвин подхватил мелодию на гуслях только несколькими аккордами и тоже замолчал. Никто не продолжил хором — и правильно: сегодня люди пришли не петь. Потом Клык передал Лексу свёрнутый лист. Не тот, что утром. Новый. Чистый. Переписанный двумя писарями и проверенный по подразделениям. Рядом с каждым именем стояла короткая отметка: откуда человек пришёл, кому передать вещи, кто подтвердил личность. Не биография. Достаточно, чтобы живые не растворились в числе. Лекс развернул лист. Руки не дрожали. Это удивило.

— Я не знал всех, — сказал он людям. — И не буду сейчас притворяться, что помню лицо каждого. Некоторых я знал хорошо. С кем-то говорил один раз. Некоторых видел только в строю или в мастерской. Но сегодня их имена проверяли те, кто с ними ел, работал, спорил и жил рядом. Мы прочитаем все.

Он посмотрел на первую строку.

— Аверьян Жуков. Второй западный пост. Из освобождённых Кристаллических полей. Его вещи — сестре Нине.

Пауза.

— Богдан Милютин. Водяная команда. Пришёл весной из Механоса. Семьи на базе нет. Личный нож и письмо — в архив до розыска родных.

— Бронислав Вежа. Каменная бригада. Пятьдесят восемь лет. Его молот просил передать ученику.

Имя за именем. Не каждому следовала история. Иногда только подразделение и одно слово.

— Вацлав Крук. Стрелковый резерв.

— Гаврила Мостовой. Носильщики раненых.

— Данимир Оса. Разведка.

— Добрыня Серый. Кухонная команда, доброволец второго дня боя.

На одном имени кто-то в толпе всхлипнул. На другом мужчина рядом с Лексом опустил голову. Третье прошло в тишине, и это оказалось не менее страшно: значит, тот, кто должен был плакать, возможно, находился далеко и ещё не знал. Лекс читал. Через несколько десятков имён голос начал садиться. Айрин принесла воду и молча поставила кружку рядом. Он выпил и продолжил. Когда дошёл до Яны Тихой, Радим стоял прямо, будто на строевом смотре.