Человек ездит по Смоленщине и ищет, что было написано на стенах.

Он знает про надписи.

Он не может их прочесть.

А ставит он при этом жестяные банки на подкладной доске со снятой фаской, и ставит их сейчас, в мирное время, на огородах, где ходят дети.

Крутову я доложил семнадцатого апреля, в четверг, и доложил не в комнате двадцать два, а в скверике на площади Свободы, на лавке, потому что он сам так назначил.

Сидели мы там сорок минут.

Он слушал, глядя перед собой, и за все сорок минут задал четыре вопроса.

- Мозоль поперёк ладони под пальцами, - повторил он, когда я кончил. - Панкратов уверен?

- Панкратов двадцать лет до войны работал в кузнице, - подтвердил я. - Он в мозолях разбирается лучше, чем я в минах.

- Хорошо. Второе: он сказал «лет сорока, может, чуть больше».

- Так и сказал, слово в слово.

Крутов достал папиросы и закурил, и я в первый раз за два года увидел, как он курит.

- Пётр Андреевич, вы понимаете, что это значит по возрасту?

Я считал это ещё в поезде.

- Понимаю, товарищ подполковник. Если ему в сорок шестом было сорок, то в сорок первом было тридцать пять.

- И что из этого?

- Из этого то, что он не мальчик, - я поглядел на голые липы. - Мальчика можно завербовать, обучить и бросить. Тридцатипятилетний мужик с мозолями от кувалды - это специалист, которого выбрали за то, что он уже что-то умеет.

Крутов стряхнул пепел.

- Что у вас дальше? - потребовал он.

- Дальше вот что, - продолжил я. - Он ездит открыто, с документами, и расспрашивает демобилизованных. Значит, документы у него настоящие или очень хорошие.

- Или он ездит по своей линии, - не принял он возражения. - Пётр Андреевич, вы думаете как сапёр: раз ходит с бумагой, значит, кто-то бумагу дал. А бывает проще. Бывает, человек ездит по снабженческой надобности и между делом спрашивает.

Он бросил папиросу и растёр каблуком.

- Артельный агент. Заготовитель. Такие в сорок шестом по всей Смоленщине ездили стадами, и у всех документы, и у всех пиджак.

Я об этом не подумал.

- Товарищ подполковник, а мозоль?

- А мозоль от того, что человек до войны работал руками и после войны работает руками, - он встал. - Пётр Андреевич, я с вами не спорить пришёл. Я вам показываю, что версий тут три, а не одна, и что хвататься за первую - это дурная привычка.

Он поглядел на меня сверху.

- Вязьма, июль сорок шестого. Я проверю все командировочные по Вяземскому району за тот месяц. Их там будет штук четыреста.

- И вы их все поднимете? - не поверил я.

- Я их подниму, - подтвердил он. - Не за неделю. За месяц или за два.

Он застегнул шинель.

- А вы работайте своё. И вот что, Пётр Андреевич.

- Слушаю вас.

- Про надписи, - он поглядел на меня. - Вы четыре года их таскаете в голове и никому не отдали, включая меня. Я вас за это, честно говоря, уважаю.

Он помолчал.

- Но теперь придётся отдать. Потому что человек с мозолью ищет именно их, а я не знаю, что в них.

***

В лагерь я приехал восемнадцатого, в пятницу, в девять двадцать.

Хальм работал.

Он поднял голову, отодвинул чернильницу к краю - вместо «здравствуйте» - и придвинул ко мне лист.

- Товарищ младший лейтенант, объект девяносто восемь. Я имею затруднение.

Я сел.

И вместо тетради положил на стол свёрток в тряпице.

Хальм поглядел на свёрток.

- Это не объект.

- Это не объект, - согласился я. - Вы разверните.

Он развернул.

И очень долго глядел на очки капитана Северцева, лежащие на его канцелярском столе между стопкой исписанных листов и стопкой чистых.

Потом снял свои.

И положил рядом.

Две пары железных очков, и у обеих дужка примотана ниткой, только у Северцева нитка чёрная, а у него - серая, суровая, из тех, какими в лагере подшивают.

- Чьи это? - уточнил он.

- Капитана Северцева. Инженерный отдел пятьдесят седьмой армии.

Хальм не двинулся.

- Того самого, который приехал на хутор в июне сорок третьего года?

- Того самого, Хальм.

- Он погиб.

- Он погиб восемнадцатого июля сорок четвёртого года, под Ковелем, - я поглядел на него. - Железнодорожная ветка, водокачка при ней и будка. Он снял первый заряд, вышел доложить, потом вернулся посмотреть, чисто ли.

Я замолчал.

Хальм сидел совершенно неподвижно, и руки у него лежали на столе ладонями вниз.

- Говорите дальше, - потребовал он.

- Дальше он сделал два шага.

В комнате стало тихо.

Я слышал печку, машинку за стеной и ещё, кажется, собственное сердце.

Хальм медленно поднял руку и взял свои очки со стола, но надевать не стал.

- Ковель, - выговорил он. - Железнодорожная ветка на север от станции. Водокачка и при ней будка обходчика из силикатного кирпича.

Он поглядел на меня.

- Объект девяносто шесть в моём списке. Я поставил его двадцать второго октября сорок третьего года.

- Вы его помните точно? - уточнил я.

- Я его помню полностью, - подтвердил он. - Я его вам описывал одиннадцатого марта, и вы его записали, и вы тогда не знали, что это он.

Он положил очки.

- Первый заряд в приямке под насосом. Двенадцать килограммов, механизм на двенадцать месяцев. Второй заряд под порогом, между будкой и путями, на нажимном датчике. Тридцать килограммов.

Он поглядел на меня.

- Под порогом. Потому что человек, снявший первый, выходит из будки и останавливается за порогом, чтобы позвать остальных.

Я сидел и молчал.

Потому что я это уже знал.

Я записал это одиннадцатого марта под его диктовку, я выправил это набело в тот же вечер в общежитии на Советской, и я отправил это в Волынское управление вместе с восемнадцатью другими описаниями.

И всё это время я не знал, что переписываю своей рукой то, что убило Северцева.

- Товарищ младший лейтенант.

- Слушаю вас.

- Вы мне это принесли, чтобы я понял, - начал Хальм. - Я понял. Но вы мне не сказали главного, а я не имею права спрашивать.

Он надел очки.

- Вы теперь ко мне будете относиться иначе?

Я поглядел на две пары очков на столе.

И ответил честно, потому что врать ему смысла не было - он это видел насквозь, как видел трещину в стяжке.

- Хальм, я вам скажу так, - начал я. - Я к вам с первого дня отношусь одинаково. Я не могу вас ненавидеть в рабочее время, потому что в рабочее время вы мне даёте объекты и спасаете этим людей.

Я подвинул к себе тетрадь.

- А ненавижу я вас с восьми вечера до полуночи, у себя в общежитии, когда переписываю набело. И это, гауптман, происходит каждый день, и я к этому привык.

Хальм выслушал, не шевелясь.

- Это правильный порядок, - подытожил он наконец. - Я имею такой же.

- У вас тоже есть часы, в которые вы себя ненавидите? - не понял я.

- Нет, - не согласился он. - У меня есть часы, в которые я считаю.

Он отодвинул свои очки на край стола.

- С одиннадцати до двенадцати ночи. В бараке гасят в двадцать три. Я лежу и считаю: сколько объектов я отдал и сколько осталось.

Он поглядел на меня.

- Двадцать второго октября сорок третьего года я поставил объект девяносто шесть. Восемнадцатого июля сорок четвёртого года на нём погиб человек, которого вы знали. Одиннадцатого марта сорок седьмого года я его отдал вам.

Он сложил руки.

- Между постановкой и отдачей - три года и пять месяцев. Между постановкой и его смертью - восемь месяцев. Я не успел на два года и девять месяцев.

Он помолчал.

- Вот это я и считаю каждую ночь. Не вину. Разницу во времени.

Очки Северцева я забрал и положил обратно в карман.

А потом достал книжку, открыл на чистой странице и спросил то, ради чего, собственно, ехал.

- Хальм, теперь про надписи, - начал я.

Он поднял голову.

- Про какие надписи?