Кователь молчал долго. Так долго, что, казалось, время в кузнице замерло, ожидая ответа. Пальцы его, мозолистые, в старых шрамах, чуть заметно сжали край подоконника.

— Я помню, — наконец произнёс он, и голос его звучал глухо, как далёкий камнепад. — Они были чисты. Не испорчены эфиром. Другие. Не как мы.

— Другие? — переспросил Верховный, и в этом одном слове было и любопытство, и лёгкое презрение, и что-то ещё, чему Кователь не дал названия.

— Мы созданы из эфира. Мы — его часть. А они… — Кователь на мгновение запнулся, подбирая слова, которых не хватало даже богам. — Они были пусты изначально. В хорошем смысле. Не замутнены. У них не было нашей силы, но у них была чистота. Им не нужно было верить в себя — они просто были. Они строили этот мир.

— А теперь? — голос Верховного стал тише, почти человеческим.

— А теперь мы сами толкаем их к гибели и разрушению мира. — Кователь повернулся от окна, и в его глазах, древних, как этот мир, блеснуло что-то, похожее на боль. — Кристаллические поля. Рабство. Кровь, которую мы пьём через веру. Они стали расходным материалом. Удобрением для наших кристаллов.

Верховный бог не ответил сразу. Его проекция чуть заметно пульсировала, как будто он обдумывал слова Кователя, взвешивал их на незримых весах.

— Ты на их стороне? — спросил он наконец, и в этом вопросе не было угрозы. Только констатация факта, в общем то не требующая ответа.

Кователь посмотрел на свои руки — руки, которые ковали оружие для богов и простые плуги для людей, которые помнили тепло первого горна и холод последней битвы.

— Я на стороне истины, — ответил он, и голос его стал твёрже, чем когда-либо за последние тысячелетия. — Если они выживут, возможно, мир заслуживает нового начала. Если нет… значит, мы все заслужили забвение, как и этот мир.

Тишина стала абсолютной. Эфирные потоки в стенах кузницы замерли, камни перестали вибрировать. Даже далёкие звёзды за стеклянной стеной, казалось, притихли, вслушиваясь в слова бога-кузнеца.

— Да будет так, — произнёс Верховный, и в этом не было ни одобрения, ни осуждения. Только принятие. — Ты сказал правду, не стал юлить. Редкость среди нас.

Проекция начала таять, растворяться в воздухе, как иней на утреннем солнце. Через мгновение в кузнице снова остался только Кователь.

Он постоял ещё немного, глядя на то место, где только что была проекция. Медленно повернулся к окну — посмотрел туда, где за Красными горами теплилась искра. Маленькая, почти незаметная, но живая.

Кователь отошёл от окна, направился к наковальне. Взял в руки молот — простой кузнечный что для тонкой работы. Из ящика под верстаком достал маленький, тускло мерцающий кусочек стали — не простой металл, а тот самый что хранил память о первых людях.

Он начал ковать.

Не оружие. Не доспехи. Что-то маленькое, почти незаметное — устройство, которому смертные не сразу бы подобрали название «Искра». Пальцы его, грубые и мозолистые, двигались с удивительной нежностью, как будто он держал не раскалённый металл, а новорождённого.

— Если они выживут, — прошептал он одними губами, не отрывая взгляда от заготовки, — это поможет тому, кто не слышит эфира. А если нет… — он не договорил.

Молот опускался на наковальню, звон его разносился по кузнице, смешиваясь с тишиной вечности.

За окном тем временем занимался рассвет над Красными горами. Предзнаменуя новый день.

Конец II Акта.

«Кователь выковал мир, но только человек может вдохнуть в него жизнь».

--- Из «Песни о кузнецах»

Глава 18. Пыль веков

Месяц Менельмос, 2002 г. Э.С.

Время: Вечер — ночь

Место: База Лекса, командный центр и другие отсеки

Прошло три дня после возвращения послов. За это время база жила своей привычной, напряжённой жизнью: в кузнице Кор-Дума стучали молоты, гоблины торговали на нижних ярусах, иногда по привычке пытаясь стащить то, что плохо лежит. Орки со всем своим усердием тренировались в дальних залах. Лаэрон, прибывший вместе с Айрин, уже полностью освоился и помогал разбирать эльфийские донесения. Но все ждали этого вечера — совета, на котором должно было решиться, как они будут действовать дальше.

Командный центр базы никогда не видел столько народу одновременно. За длинным столом, сколоченным из старых ящиков и покрытым картами, сидели те, кто держал на своих плечах судьбу этого маленького мирка. Лекс — во главе, усталый, но с живыми глазами. Айрин — рядом, её раненое предплечье уже почти не болело, она машинально поглаживала мешочек с Мохом Кроны на шее. С другой стороны — Грым, перепачканный сажей, с Писком на плече. Дроид тихо жужжал, сканируя пространство из чистого любопытства.

Дальше по столу — Кор-Дум, чья борода поседела ещё сильнее, но как будто его посольство пошло ему на пользу. Его плечи расправились, он стал как будто выше. Клык, как всегда, сидел в тени, привалившись к стене, его цепкий взгляд не упускал ни одной детали. Зураб, недавно вернувшийся из разведки, молча точил топор — звук металла о камень был единственным, что нарушало тишину, когда все замолкали. У дальней стены, на корточках, пристроились Грук и двое его орков. Они не лезли в центр, но их присутствие чувствовалось — тяжёлое, надёжное, как скала.

Эрвин, старый ингриец, опираясь на посох, стоял у входа, не решаясь садиться в присутствии принцессы — но возраст давал о себе знать, Айрин посадила его рядом с собой. Серафима сидела напротив Айрин, её пальцы сжимали амулет Бога-Механизма, в её глазах читалось что-то, чего не было раньше. Смесь надежды и какой‑то затаённой тревоги.

Лаэрон примостился с краю, рядом с Грымом, внимательно слушая, что обсуждали другие. Его лицо, обычно невозмутимое, сегодня было напряжённым — он впервые присутствовал на таком совете не как наблюдатель, а как полноценный участник.

— Итак, все вроде бы собрались? — спросил Лекс, обводя взглядом собравшихся.

— Все, — ответил Клык. — Даже те, кто обычно прячется по углам.

Грук чуть слышно рыкнул, но беззлобно.

— Тогда начинаем. — Лекс откинулся на спинку стула. — Айрин, ты первая.

Она поднялась, обвела всех взглядом — взглядом уже королевы, пусть без королевства и даже без короны. В её осанке чувствовалась уверенность, которой не было ещё месяц назад. Путешествие к эльфам, переговоры, покушение — всё это ещё больше закалило её.

— Эльфы не дали открытого союза и в скором времени не дадут. Но всё же у нас есть тайное соглашение — информация, разведданные, связной. Лаэрон остаётся с нами. Этого достаточно, чтобы бароны не застали нас врасплох.

— А если Магистериум узнает? — спросил Зураб, не поднимая головы от топора. — Силь’вариэн тогда открестится?

— Конечно узнают — скорее всего уже узнали. В любом случае уже поздно. — Айрин села. — Лорд Силь’вариэн поставил на кон слишком многое. В том числе жизнь своей дочери, сестры Лаэрона.

Лаэрон склонил голову, подтверждая сказанное.

— Продолжаем, — сказал Лекс. — Кор-Дум, твоя очередь.

Кор-Дум кашлянул, привлекая внимание. Он вытер губы, отхлебнул из кружки неизменное пиво и начал:

— Дворфы… это, как бы, сложнее. Клан Красного Камня остаётся с эльфами. Боргун требовал выдать Лекса и меня. — Он усмехнулся, погладил свою бороду. — До драки дошло. Торгрим, молодой старейшина из клана Глубинных Странников, вырвал у Боргуна клок бороды. Еле разняли. Брунхильд, старый глава клана Стального Молота, еле успокоил всех.

— Плешь на его бороде, говорят, до сих пор видна, — вставил Клык из своего угла, и Грук издал звук, похожий на смешок — короткий, гортанный.

— А хорошее? — спросил Лекс.

— Клан Глубинных Странников, Хельга — нейтралитет и тайная торговля. Информация, ресурсы, инструменты, оружие и доспехи — в обмен на твои технологии и образцы звёздного железа. Клан Стального Молота поддержит нас открыто. — Кор-Дум положил на стол потрёпанный кожаный свёрток. — Карты забытых шахт. Хельга передала лично, когда я уходил. Её муж там погиб сорок лет назад. Обвал. Тело не нашли. Она просила… если будете там — просто сказать «спасибо» камню, что хранит его покой.