Михаил пошевелился.

— Дочь? — спросил он так тихо, что слово едва дошло.

Зураб спрятал куколку не сразу.

— Была.

Михаил не спросил, что случилось. Только повернулся к стене, освобождая ему чуть больше места.

Перед сном Зураб ещё раз перебрал в уме железные скобы на участке. Если завтра Михаила поставят далеко, надо будет показать другому человеку, как пользоваться холодным металлом. Если Хрыч заметит закономерность, скобы выдернут. Значит, показывать нужно не всем сразу, а по одному — тем, кто уже начал темнеть у кристалла.

Это тоже было ремеслом. Не кузнечным и не почётным, но всё равно ремеслом: знать материал, видеть предел, не тратить инструмент там, где его можно сохранить до следующего дня.

Зураб убрал куколку под рубаху и наконец закрыл глаза. Сон пришёл ненадолго. До первого колокола оставалось несколько часов, и каждый из них принадлежал ему ровно до тех пор, пока за дверью снова не звякнут ключи.

На рассвете их вывели теми же воротами. Михаила поставили через два ряда. Он расправил цепь у ног, поймал взгляд Зураба и коротко кивнул.

До железной скобы теперь было не дотянуться. Зураб выругался про себя.

Хрыч шёл между рядами. Рукоять кнута постукивала по сапогу.

— Руки!

Зураб приложил ладони к кристаллу. Холод отозвался в ещё ноющих кистях. Он поправил правую ногу в размокшей земле и посмотрел через два ряда.

Михаил уже стоял, прижав ладони к синей грани. Зураб задержал на нём взгляд всего на секунду, затем отвернулся.

До вечера ещё дожить надо.

Глава 1. Сбой реальности

Месяц Аэрилон, 2000 год Эры Синода / 800 год Торговой Эры

Сначала вернулся звук.

Короткий сигнал тревоги повторялся через равные промежутки: три резких писка, пауза и снова три. Лекс узнал его раньше, чем вспомнил собственное имя. Именно так выла автоматика, когда давление в контуре выходило за пределы допуска.

— Лёха, отключай! Сейчас рванёт к чёрту!

Голос Романа пробился сквозь вой сирены, треск разрядов и низкий гул, от которого дрожал бетонный пол. Лекс рванулся к аварийному рубильнику; до красной рукояти оставалось меньше шага, когда свет погас.

Вместо него пришла боль.

Она не ударила сразу, а медленно собралась в суставах, протянулась вдоль позвоночника и стиснула затылок. Лекс попытался вдохнуть, закашлялся и только тогда почувствовал воздух — густой, тёплый, пропитанный запахом мокрой соломы, навоза и давно немытых тел. Сигнал тревоги продолжал повторяться, пока Лекс заставлял себя открыть глаза.

Над лицом качались босые ступни — грязные пятки, растрескавшаяся кожа, почерневшие ногти. Кто-то лежал поперёк деревянной лавки и при каждом толчке едва не бил его по носу.

Снова раздались три писка, наступила короткая пауза, и только тогда стало ясно: никакой сирены здесь нет.

Скрипело колесо.

Он лежал на полу тесной деревянной клетки. Сквозь щели между досками пробивались тонкие полосы серого света, и в них медленно кружила пыль. Всё вокруг тряслось и дребезжало: стены, лавки, железная решётка за спиной. Где-то снаружи тяжело хрипело крупное животное, позвякивала упряжь и лениво переговаривались двое.

Речь была чужой. Лекс отчётливо слышал непривычные сочетания звуков, гортанные согласные, слишком долгие гласные, однако смысл почему-то доходил до него так, будто разговор шёл на русском.

— На западном спуске опять колесо поведёт.

— Доедет.

— В прошлый раз тоже доехало. Без оси.

Кто-то рассмеялся. Лекс попробовал приподнять голову, но мир тут же качнулся. Световые полосы поплыли перед глазами, к горлу подступила тошнота, и он едва успел повернуться на бок. Желудок оказался пустым, поэтому несколько болезненных спазмов не принесли ничего, кроме горькой слюны.

— Не торопись, — сказал рядом старческий голос. — Пол никуда не денется.

Лекс вытер рот плечом и наконец смог осмотреться. В клетке находилось около двух десятков человек, хотя в полумраке и тесноте точно сосчитать их было трудно. Одни сидели на лавках вдоль стен, другие лежали прямо на грязной соломе. Почти все были босы; на запястьях поблёскивали кандалы, от которых к железному пруту под лавкой тянулись короткие цепи.

Никто не разговаривал. Даже кашляли здесь приглушённо, будто громкий звук мог привлечь неприятности.

Ближе всех сидел старик с косматой седой бородой. Левый глаз у него заплыл старым жёлтым синяком, на скуле темнела свежая ссадина. Он держал руки на коленях и смотрел куда-то в сторону двери.

— Где я? — спросил Лекс.

Собственный голос показался хриплым и чужим, однако сильнее поразило другое: вопрос он задал на том же незнакомом языке, который он только что слышал снаружи. Лекс замолчал: он совершенно точно хотел спросить по-русски.

— В клетке, — ответил старик.

Лекс медленно сел, прислонился плечом к стене и переждал новый приступ головокружения. Язык наткнулся на разбитую губу — солоноватый привкус, который он до этого списывал на тошноту. Нижняя губа распухла, хотя он совершенно не помнил, когда успел её разбить.

На его руках тоже висели кандалы. Под металлическими дужками кожа покраснела и саднила, а на правом запястье край уже успел натереть тонкую полоску до крови.

Он провёл большим пальцем по замку. Перед ним была простая клёпаная коробка без скважины — возможно, со скрытой защёлкой или под особый ключ. Без инструмента не разберёшь.

— Я не про клетку спрашивал. Страна? Город?

Старик наконец повернул голову.

— А сам помнишь, откуда?

— Помню.

Он ответил слишком быстро. Перед глазами всплыл институтский подвал, где находилась их с Романом лаборатория. На верстаке стояла установка: две катушки, блок конденсаторов, старый осциллограф. Они проверяли обычный режим, когда показания вдруг поползли вверх.

Роман был у центрального пульта. Аварийный свет пробивался сквозь дым, низкий гул сотрясал бетонный пол.

«Лёха, отключай!»

Красная рукоять была почти перед рукой. Потом — белый свет.

Не сейчас.

— До города ещё не доехали, — сказал старик.

— До какого?

Тот пожал плечами.

— У ворот узнаешь.

Лекс хотел спросить ещё, но передумал. Судя по выражению лица старика, больше он всё равно ничего не скажет. Пришлось заняться собой.

Джинсов не было. Вместо них на нём болтались грубые полотняные штаны, испачканные глиной. Исчезли ботинки, куртка, ремень, часы и всё, что лежало в карманах. Осталась только выцветшая футболка, порванная на плече и местами покрытая засохшими бурыми пятнами.

Осторожно ощупав голову, Лекс нашёл под волосами запёкшуюся кровь. При нажатии затылок отозвался болью, но ничего похожего на серьёзное повреждение кости он не почувствовал. Впрочем, после потери сознания собственная диагностика вряд ли стоила многого. Он провёл ладонью по груди и шее и неожиданно наткнулся на металл. Под воротом футболки лежала тонкая тёмная цепочка.

Лекс вытащил её наружу. Мелкие звенья казались почти невесомыми; ни жетона, ни кулона на ней не было, как не было и видимой застёжки. Цепочка была его — старая, земная. Только перед запуском установки её на шее точно не было.

Это он помнил хорошо. Перед работой Лекс снял её вместе со всем металлическим и оставил возле двери; даже кольцо с ключами положил рядом. Возле высоковольтных катушек такие вещи были лишним риском. Как цепочка снова оказалась на нём, он не понимал. Металл оставался прохладным, хотя кожа под ним горела от духоты.

— Спрячь, — негромко сказал старик.

Лекс поднял голову.

— Зачем?

— Увидят — заберут.

Прозвучало это без попытки напугать. Старик просто сообщил правило, которое для него было очевидным. После короткой паузы Лекс убрал цепочку обратно под футболку.

Фургон резко подбросило на камне. Человек, лежавший на лавке над Лексом, застонал, его нога соскользнула вниз и ударила Лекса по плечу. Старик успел перехватить её прежде, чем пятка угодила тому в лицо, и аккуратно вернул на доски. Больной даже не проснулся.