Я поглядел на него.

- При мне, все три.

- Ну и хорошо, - кивнул он. - Они вам понадобятся.

Он придвинул ко мне папку.

- Читайте, - придвинул он папку. - Это он написал за ноябрь и декабрь.

Я развязал тесёмки.

Внутри лежало сто сорок с чем-то листов, исписанных мелким ровным почерком.

По-русски.

Печатными буквами, без единой помарки, с нумерацией и с чертежами на полях - аккуратными, выполненными от руки, с проставленными размерами.

Я перевернул первый лист.

«ОБЪЕКТ 1. Мост через реку [название по-немецки, транскрипция], Орловская область, район не помню точно. Сентябрь 1943.

Три заряда в опорах. Взрыватели химические, срок шесть месяцев. Заряды сняты мною лично в октябре 1943 по приказу.

Причина снятия: изменение планов командования.

Объект считаю безопасным».

Я поднял голову.

- Товарищ полковник, это тот самый мост, - выговорил я.

- Какой такой мост?

- Который я смотрел в феврале сорок шестого, - ответил я. - Под Орлом. Там были три гнезда, пустые, и третье вырублено грубее.

Астахов кивнул.

- Читайте дальше, - велел он.

Прежде чем читать, я задал Астахову вопрос, который держал в голове от самого Орла.

- Товарищ полковник, а как его взяли?

- В апреле сорок пятого, в Восточной Пруссии, - ответил он. - Обыкновенно: колонна отходила, попала под удар, он оказался в числе тех, кого собрали на дороге.

- И восемнадцать месяцев не выявляли?

- Не выявляли, - подтвердил Астахов. - Он записался унтер-офицером и работал на кирпичном.

Я поглядел на него.

- Товарищ полковник, а если бы его не опознали?

- Тогда бы он через год-два уехал домой по репатриации, - ответил Астахов. - И сто семнадцать объектов остались бы в земле навсегда.

Он придвинул мне папку.

- Вот вам и цена одного опознания.

- А кто опознал?

- Другой пленный, - он поглядел в бумаги. - Обер-фельдфебель из той же группы армий. Он Хальма видел дважды в сорок третьем и запомнил, потому что тот приезжал и всех строил.

Астахов усмехнулся.

- Обычная история. Человека выдало не то, что он делал, а то, что его не любили.

Я прочитал сто сорок листов за четыре часа.

К концу у меня дрожали руки.

Не от волнения - от того, что я держал в руках ответ на всё, что собирал три с половиной года: точные привязки, размеры, сроки, схемы креплений, объяснения, зачем каждый заряд поставлен именно там.

И на восемьдесят первом листе я нашёл хутор.

«ОБЪЕКТ 44. Хутор без названия, Орловская область, дорога через населённый пункт. Март 1943.

Погреб кирпичный под полотном дороги, длина 15 шагов. Заряд основной - весь объём погреба. Механизм нажимной, расчёт на осевую нагрузку свыше 2 тонн.

По обочинам 16 зарядов противопехотных, из них 9 на растяжках. Каждый четвёртый поставлен зеркально.

Отдельно: 1 заряд между двумя телами русских сапёров, погибших ранее. Расчёт на группу выноса.

Объект вскрыт русскими в июне 1943. Считаю потерянным».

Я поглядел на эту страницу.

«Считаю потерянным».

Ни слова о том, что он потратил на этот хутор девять дней. Ни слова про семерых погибших. Ни слова про надпись углём на своде.

Просто инженерный отчёт по объекту, который не сработал.

- Товарищ полковник.

- Слушаю.

- Он про надписи не пишет.

- Не пишет ни строчки, - подтвердил Астахов. - Ни про одну. Я специально проверял.

- А почему не пишет?

Он поглядел на меня.

- А вот это, Ковалёв, вы у него сами и спросите.

Он забрал папку.

- Завтра в девять вас отвезут в лагерь, - распорядился он. - Вы будете работать с ним ежедневно, кроме воскресений, по четыре часа.

- В каком качестве, товарищ полковник? - уточнил я.

- Официально - консультант группы, - ответил Астахов. - А по существу - вы единственный человек в управлении, который понимает, о чём он пишет.

Он застегнул папку и поглядел на меня поверх неё.

- И вот вам последнее, Ковалёв, а дальше решайте сами.

- Слушаю вас.

- Он не знает, кто к нему придёт, - обронил Астахов. - Ему сказали только, что будет специалист.

Он помолчал.

- Так что у вас есть выбор. Вы можете назваться консультантом управления и работать с ним три года, и он никогда не узнает.

- А какой второй вариант?

- А второй вы уже выбрали, - ответил он. - Я по вашему лицу вижу.

***

Ночевал я в общежитии управления, в комнате на четверых, и не спал ни минуты.

Лежал, глядел в потолок и в сотый раз прокручивал то, что собирался сказать.

За три с половиной года у меня накопилось к этому человеку столько вопросов, что я их однажды выписал в тетрадь и сбился на сороковом.

Зачем надписи. Почему каждая четвёртая зеркально. Как он выбирал места. Считал ли он людей. Знает ли, сколько погибло. Помнит ли хутор. Помнит ли Орёл.

И один вопрос, который я в тетрадь не записал, потому что стыдился.

Помнит ли он вообще, что у него был противник.

Потому что за три с половиной года я про него думал каждый день, а он про меня, скорее всего, не думал ни разу.

Он оставил три надписи не мне.

Он оставил их в пустоту - так, как человек пишет на стене, зная, что кто-нибудь когда-нибудь прочтёт, и не зная, кто именно и через сколько лет.

И то, что прочёл именно я, было чистой случайностью.

В четвёртом часу я встал и вышел на улицу.

Стояла ясная морозная ночь, над Минском висели звёзды, и город лежал разбитый - не так, как Орёл, а хуже: Минск разрушили почти целиком, и в сорок седьмом году он ещё стоял в руинах, среди которых жили люди.

Я стоял на крыльце и глядел на эти руины.

И думал не про Хальма.

Я думал про то, что где-то под этими развалинами, в подвалах, в котельных, в трубах и в дымоходах, лежит то, чего мы не нашли.

И что человек, который может сказать, где именно, сидит в двадцати километрах отсюда, в комнате при канцелярии лагеря номер сто шестьдесят восемь, и пишет по-русски печатными буквами.

***

Утром за мной пришла машина.

Полуторка с брезентовым верхом, водитель молодой, лет двадцати, и всю дорогу он молчал, а на середине вдруг спросил:

- Товарищ младший лейтенант, а вы к немцам едете?

- К ним самым.

- А правда, что они там сами всё рассказывают?

- Правда, рассказывают.

Он покрутил головой.

- Дык чего им рассказывать-то? Их за это не помилуют.

Я поглядел на него.

- А вы бы на его месте молчали?

Он подумал.

- Дык я не знаю, - ответил он. - Я, товарищ младший лейтенант, войну не застал. Меня в сорок пятом призвали, в мае. Я как раз до эшелона доехал, а тут и кончилось.

Он поглядел на дорогу.

- Мне теперь всё время неловко, - прибавил он. - Все воевали, а я нет.

Мы проехали километра три молча.

- А сколько вам лет? - окликнул я водителя.

- Двадцать мне.

- Значит, в сорок первом было четырнадцать.

- Четырнадцать и было.

- И вы тут были, в оккупации?

Он помолчал.

- Был, а куда деваться.

- Три года?

- Три года и месяц.

Он переключил передачу.

- У меня отца в сорок втором свезли, - произнес он. - И мы с матерью три года.

Я поглядел на этого парня, которому было неловко, что он не воевал.

- Слушайте сюда, - произнес я. - Тот, к кому мы едем, три года ставил мины по деревням. Ставил так, чтоб они срабатывали через полгода, когда наши уйдут вперёд.

Он повернул голову.

- Зачем?

- Затем, чтоб на них подорвались те, кто вернётся домой.

Он молчал.

- Вот вы и были тем, кто вернётся, - договорил я. - И мать ваша. Так что считай, что воевали. Просто вам про это никто не сказал.

Он ничего не ответил.

А на въезде в лагерь, когда мы уже стояли у ворот и ждали, покамест поднимут шлагбаум, он вдруг обронил:

- Товарищ младший лейтенант.

- Что?

- Вы у него спросите одну вещь.