Кор-Дум проверил список дважды.

Зураб — третий раз.

— Теперь про Грыма, — сказал Лекс, пока Дрог относил инструменты на место.

Кор-Дум не поднял головы.

— Что про него?

— Ты весь вечер делаешь вид, что мы идём за металлом.

— Я весь вечер делаю оружие. Это разные вещи.

Лекс прислонился к столу.

— Помнишь, как он впервые взял молот?

Напильник в руке дворфа остановился.

— Пять лет. Отцовский молот, который весил почти как он сам. Взял двумя руками, чуть не уронил на ногу. Я сказал: «Положи». Он ответил: «Сначала ударю».

Зураб усмехнулся.

— И ударил?

— По наковальне. Мимо заготовки. Потом заявил, что так и хотел.

— Узнаю ученика, — сказал Лекс.

Кор-Дум наконец посмотрел на него.

— Твоего ученика он начал изображать позже.

— Изображать?

— «Лекс говорит, сначала измерь». «Лекс говорит, не крути незнакомое». «Лекс говорит…» — дворф передразнил сына настолько плохо, что Дрог за спиной фыркнул. — Я сначала бесился. Думал, сорок лет учил его держать инструмент, а тут пришёл худой человек с Земли и за месяц стал умнее отца.

— И что потом?

Кор-Дум перевёл взгляд на пистолет.

— Потом понял: ты учишь не тому, что умею я. Я знаю металл. Он знает наши печи, наши сплавы, наши привычки. Ты научил его не стыдиться вопроса «почему». Это не хуже молота.

Лекс хотел пошутить, но не стал.

— Найдём.

— Найдём, — сказал Кор-Дум.

Зураб ударил молотком по краю пустой оправки — один раз, коротко.

— А потом пусть сам объясняет, почему заставил двух взрослых мастеров работать ночью.

* * *

Серафима ждала Лекса в коридоре не потому, что знала его маршрут через древнее откровение. Она просто поставила Дрога у кузницы и велела позвать, когда работа закончится.

Мальчишка, разумеется, никого не позвал: заснул на мешке с углём.

Поэтому она пришла сама.

— У тебя лицо человека, которого били инструментами, — сказала она.

— Только словами.

— Кор-Дум?

— Коллективная работа.

Серафима протянула ему маленький металлический круг на кожаном шнурке. В круге были прорезаны три пересекающиеся линии — тот самый Знак, который люди уже называли Символом, хотя Лекс до сих пор считал название тавтологией.

Края были неровные.

— Ты делала?

— Под надзором Зураба. Он трижды отнимал у меня напильник и один раз сказал, что вера не оправдание кривому отверстию.

— Похож на него.

— Это простое железо, — сказала Серафима. — Никакой кристаллической вставки. Никакого освящения, которое я могу доказать. Не обещаю, что он защитит. Если начнёт светиться — сначала отдашь Айрин на измерения, если вернёшься.

— Очень убедительный священный предмет.

— Я старалась.

Она улыбнулась, но быстро стала серьёзной.

— Я не хочу повторять наш разговор про чувства. Мы его уже пережили. Ты выбрал. Я услышала. Этот знак не про это.

Лекс молчал.

— Тогда про что?

— Про то, что я иду с вами не хвостом и не человеком, который будет стоять за твоим плечом и верить вместо работы. У меня есть собственная причина. Если старые записи действительно связаны с тем, что люди называют богами, я должна увидеть их сама. Если мой дар снова отзовётся — мы запишем, что произошло, а не объявим чудо. Если не отзовётся — я всё равно умею перевязывать раны и читать храмовые знаки.

— Айрин согласилась?

— После двух часов спора.

— Кто победил?

— Никто. Поэтому я и иду.

Она вложила железный круг ему в ладонь.

— Возьми. Когда станет страшно, можешь не молиться. Просто помни, что за тобой не толпа без лиц. Конкретные люди. Некоторые очень раздражающие.

— Ты, например?

— Особенно я.

Лекс надел шнурок на шею. Железо легло рядом с пустым местом, где пока оставалась его земная цепочка.

— Спасибо.

— Вернись и отдай мне лично.

— Ты же идёшь рядом.

— Тогда не потеряй до возвращения.

Она ушла первой. У поворота остановилась и добавила:

— И поспите с Айрин хотя бы пару часов. Если завтра в тоннеле ты снова трижды перечитаешь одну строку, я поддержу её решение связать тебя.

— Заговор.

— Совет.

* * *

Эрвин нашёл Лекса в командной комнате через четверть часа.

Старик сидел один при маленькой свече, хотя кристальный светильник работал. Он всегда утверждал, что старые буквы лучше читаются при живом огне, и никто уже не спорил. На столе лежали свернутые карты, а поверх них — маленький тканевый пакет.

— Ещё один амулет? — спросил Лекс.

— Если будешь так говорить, заберу обратно.

Эрвин развернул ткань. На ладони лежал волчий клык в потемневшей серебряной оправе.

— Моего отца, — сказал старик. — Потом мой.

Лекс сразу покачал головой.

— Нет.

— Я ещё не предложил.

— Поэтому отвечаю заранее.

— Невежливо.

— Семейная вещь должна остаться в семье.

Эрвин посмотрел на него почти с жалостью.

— Ты всё ещё иногда очень земной.

— Это оскорбление?

— Наблюдение. В Ингрии семья — не только кровь. Этот клык носили в поход, когда человек отвечал не только за себя. Отец отдал его мне перед первой разведкой. Я вернул после. Потом носил ещё много лет.

— Значит, дай Айрин.

— У Айрин есть имя её отца, кровь её матери, люди, которые всё ещё называют её принцессой, и половина Ингрии в голове. Ей хватает тяжёлых вещей.

Лекс усмехнулся.

— А мне нет?

— Тебе нужен предмет, который ничего не делает.

Это заставило его замолчать.

Эрвин положил клык на карту.

— Он не холодеет при эфире. Не открывает дверей. Не защищает от стрелы. Серебро потемнело потому, что старое. Клык настоящий, волчий. Всё. Если хочешь — называй оберегом. Если не хочешь — называй чужой семейной безделушкой. Но возьми.

— Почему?

— Потому что ты слишком часто несёшь в карманах вещи, которые хотят сделать из тебя Наследника, Избавителя или ещё какую-нибудь должность. Пусть одна напоминает: ты человек, которого ждут домой.

Лекс взял клык.

— Верну.

— Можешь вернуть. Можешь оставить. Только не теряй по глупости.

— Очень тёплое благословение.

— Мне много лет. Я экономлю тепло.

Они посидели ещё минуту. Потом Эрвин сказал:

— Найди Грыма.

— Найду.

— А металл… если он есть, сначала принеси мастерам. Не объявляй оружием против богов, пока Зураб и Кор-Дум не скажут, что это вообще металл, а не красивая дрянь.

— Записал.

— Вот теперь можешь идти к Айрин.

* * *

Айрин не ждала Лекса на лежанке, глядя на дверь.

Когда он вошёл, она сидела за столом в одной рубахе и тёплых чулках, волосы были собраны кое-как, а перед ней лежали три дощечки. На первой — смены лазарета. На второй — список людей, которые утром должны принять обязанности ушедших. На третьей — черновик ответа ингрийским старшим.

— Ты работаешь, — сказал Лекс.

— Наблюдательный.

— Серафима велела спать.

— Мне тоже. Я её проигнорировала.

Он снял пояс с пистолетами и аккуратно положил у стены.

Айрин сразу посмотрела на оружие.

— Это они?

— Они.

— Испытали?

— Шесть контрольных выстрелов. Боевых сорок. Перегрев виден по метке. После серии остужать.

— Отдашь мне журнал утром.

— Конечно.

— Хорошо. Теперь садись.

Лекс сел напротив.

Она некоторое время рассматривала его так, как рассматривала пациента, который заранее собирается соврать.

— Ты боишься? — спросила наконец.

— Да.

Ответ, похоже, устроил её больше любой бравады.

— Я тоже.

— Я знаю.

— Нет. Ты знаешь, что мне страшно за тебя. Это не всё.

Айрин отодвинула дощечки.

— Я боюсь, что ты найдёшь Грыма мёртвым. Боюсь, что найдёшь живым и не сможешь вывести. Боюсь, что древний город сделает с тобой то же, что делал раньше: покажет что-то, чего ты не понимаешь, и ты полезешь разбираться, потому что рядом никого не будет, кто вовремя назовёт тебя идиотом.