— Вы, — ткнул он пальцем в меня. — Отвечайте. Кто вы и что видели?

Все взгляды упёрлись в меня. Под плащом по спине пробежал холодный пот, но внутри, в самой глубине, где жила не сломленная даже Дамиэном настоящая я — работник питерской полиции, — всё замерло, превратившись в идеально отполированную линзу. Я опустила глаза, сделав голос тихим, дрожащим, максимально «девичьим»:

— Мы… мы с кузиной, сир. С Южных Островов. Едем на Великий Турнир. Сбились с пути, пошли на шум…

Я описала поляну, опустив свой крик и сосредоточившись на увиденном по факту: перевёрнутые телеги, тела, рыцарь, сражающийся в болоте. Голос нарочито прерывался, слова цеплялись одно за другое, изображая шок. Легенда должна была держаться на простоте и эмоциональной правде, даже если факты приходилось приукрашивать.

Джонас слушал, его каменное лицо не выражало ничего. Когда я закончила, он долго смотрел на меня, будто пытаясь обнаружить фальшь в самой структуре зрачка.

— Южные Острова, — пробормотал он наконец. — Акцент, конечно, странный. Но… сойдёт.

Он кивнул одному из стражников, и тот начал обыскивать наши жалкие котомки, ощупывать потник Гнидки. Нашлось немного еды, одежды, несколько медяков и тот самый фиолетовый шёлк, добытый Рилет. Её огромный рюкзак прощупали, но вскрывать не стали — на него Джонас даже не взглянул.

Всё его внимание было приковано к Каллану. Он подошёл почти вплотную, и теперь в его глазах читалось не просто подозрение, а нечто более личное — смесь ненависти и… страха? Нет, не страха. Осторожности. Как перед зверем, которого официально объявили безобидным, но ты-то знаешь об острых клыках.

— Пропуск дадим, — прошипел он так тихо, что слова едва долетели до нас. — Но запомни, де Верн. Ты здесь не свой. Твоё присутствие… будет отмечено. И доложишь о потере каравана в Капитуле. И о «разбойниках».

Он сделал паузу, впиваясь взглядом в бледное, искажённое усталостью лицо рыцаря.

— И помни — гостеприимство Арториуса имеет пределы. Особенно для тех, чьи дома… ну, ты знаешь.

Это был не просьба и не предупреждение, а ультиматум, обёрнутый в форму вежливости. Прямая, неприкрытая угроза.

Каллан лишь кивнул — один раз, резко. Челюсть сжалась так, что выступили желваки. Но он промолчал.

— Проходите, — громко сказал Джонас, отходя и махнув рукой. Тон снова стал официозно-бесцветным. — Следующие!

Нас пропустили — не как гостей или путников, а как проблему, которую временно впустили внутрь контролируемого периметра, чтобы не возиться с ней снаружи. Как инфекцию, решённую изолировать в пределах лаборатории.

Мы шагнули под сумрачную сень воротной арки, длинной и гулкой, словно туннель. Воздух внутри пах сыростью, конским навозом и холодным камнем. На последних метрах перед выходом на улицу взгляд снова упал под ноги. Здесь, в тени, тёмные разводы на брусчатке проступали ещё отчётливее, гуще. Они вели к стене, где в камне были выдолблены узкие горизонтальные щели — стоки. Для крови, — безжалостно констатировал внутренний голос.

А потом мы вышли, и город охватил нас своими объятиями.

Первое впечатление обманывало нарочитым порядком. Широкая, мощёная булыжником улица (Главная, как гласила вывеска), аккуратные двухэтажные дома из того же тёмного камня с островерхими черепичными крышами. Тротуары подметены, ни мусора, ни бродячих животных. Фонари на кованых столбах — правда, не зажжённые, день был ещё в разгаре. Движение казалось упорядоченным: телеги держались правой стороны, пешеходы шли по тротуарам. Никто не кричал, не смеялся громко. Гул голосов оставался приглушённым, как в библиотеке или… в больнице. Лишь звон кузнечного молота с боковой улицы, скрип колёс и мерный топот патруля нарушали эту искусственную тишину.

С первого взгляда передо мной открывалась идеальная картина процветающего, дисциплинированного города — та, что должна радовать глаз лояльного подданного или восторженного провинциала. Но моё восприятие, уже настроенное на поиск изъянов, заработало с бешеной скоростью, и тщательно возведённая иллюзия стала трещать по швам.

Детали складывались в пугающую мозаику.

Слишком чистые фасады. На Главной улице все дома сияли почти стерильной чистотой. Камень казался неестественно светлым, будто его скоблили щётками с песком. Но на прилегающей улочке, куда свернула повозка, картина резко менялась — фасады там были обычными, потрёпанными, с дождевыми потёками и трещинами. Контраст оказался разительным, будто главную артерию города отдраили к особому событию. Или… смывали с неё следы. Присмотревшись к стенам на углу Главной и боковой, я заметила у самого основания, там, где камень соприкасался с тротуаром, тёмные, влажные полосы — будто их отмывали большим количеством воды, и грязная пена, стекая вниз, не успела до конца высохнуть. Что они пытались смыть? Граффити? Следы крови от стычек? Или нечто менее осязаемое, но куда более опасное для стройного образа — признаки нищеты и отчаяния?

Люди. Именно они выдавали фальшь всей картины. Многие прохожие, особенно одетые в простую, но одинаковую серую одежду из грубой ткани, двигались с пугающей синхронностью — шаг одного размера, руки, качающиеся в едином ритме. Они не смотрели по сторонам, их взгляды были устремлены прямо перед собой в какую-то невидимую точку. Пустые. Отсутствующие. Я задержала взгляд на одной такой группе из трёх человек, пока мы проезжали мимо. Они шли молча. Но вдруг один из них, мужчина лет пятидесяти с лицом словно из воскового изваяния, произнёс, не меняя выражения:

— Урожай нынешний благословен волей Короля.

Ровно через пять шагов, будто по команде, второй, помоложе, повторил той же мёртвой интонацией:

— Урожай нынешний благословен волей Короля.

И ещё через пять — третий.

Это не было живым разговором. Это была запись. Заклинание. Психический вирус, вшитый в сознание. Меня передёрнуло от знакомого ужаса — методы промывки мозгов из моей эпохи хотя бы оставляли место эмоциям: фанатизму, страху. Здесь же царила абсолютная пустота, будто из людей вынули душу, оставив лишь оболочку, запрограммированную на тихое воспроизводство лозунгов.

Дети. Это оказалось, пожалуй, самым жутким. На одном из перекрёстков, во дворике между домами, играла группа детей лет семи-десяти. Они не бегали, не смеялись, не дразнили друг друга. Они сидели в кругу и… молча перекладывали камешки с места на место. Движения были медленными, почти ритуальными. А их глаза… Боги, эти глаза. В них не было ни детского блеска, ни любопытства, ни озорства — лишь та же усталая, покорная пустота, что и у взрослых в сером. Они походили не на детей, а на стариков, заточённых в маленькие тела и проживших не одну жизнь в этой каменной клетке.

Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел от сравнений с самыми жёсткими полицейскими государствами из известной мне истории. Там царили страх, насилие и слежка, но оставалась подпольная жизнь, вспышки ярости, отчаяния, даже бунта. Здесь же воцарилась иная тишина — не та, что предшествует буре, а что наступает после неё, после полного и тотального уничтожения самой воли. Это был не просто социальный контроль, а нечто иное, противоестественное, почти магическое в своей чудовищной завершённости.

В сознании возникла безумная, но оттого не менее убедительная гипотеза: а что, если на весь город наложено слабое, но постоянное заклятье подавления, смирения, покорности? И эти «пустые» люди — не жертвы промывки мозгов, а те, на кого оно подействовало сильнее всего? А те, кто сохранял видимость нормальности — торговцы, стражники — либо сопротивлялись ему силой воли, либо… служили его проводниками?