В этот момент Локус, всё ещё пытаясь устоять на ногах, громко, мерзко рыгнул. Звук был влажным, отвратительным, нарушающим любые приличия. И затем, словно это рыгание отняло у него последние силы, он шлёпнулся на пол, прямо на задницу, прислонившись спиной к соседнему столу. Сидел, тупо уставившись перед собой, словно не понимая, что происходит.

Рыцарь не смотрел на него. Его взгляд был прикован к своей женщине. Вся поза, всё внимание переключилось на неё мгновенно, словно оппоненты просто исчезли.

— Рокси, ты как? — его голос был низким, хрипловатым, но в нём не было ни паники, ни злости. Лишь концентрация. Вопрос не о платье, а о ней. О состоянии, о безопасности.

Рокси медленно подняла глаза от мокрого пятна на своём платье. На лице не было ни ужаса, ни раздражения. Лишь лёгкая усталость, как у человека, которому снова приходится разбираться с чужой глупостью.

— Брут, всё нормально, просто сменить платье… наверху переоденусь… — голос был тихим, спокойным, почти невыразительным. Но в этой невыразительности читалось не равнодушие, а контроль. Полный, абсолютный контроль над собой.

И тут вмешался «кольчужный». Он повернул голову, глядя на Брута, и на его лице расплылась улыбка. Широкая, демонстративная, обнажающая ряд желтоватых, неровных зубов. Улыбка не дружелюбная, а провокационная. Унизительная.

— Да, Брут, всё нормально, сядь и не отсвечивай, — проговорил он, и в голосе зазвучала неподдельная, сладкая насмешка, — Я, Найрус, разрешаю тебе вернуться обратно на место.

Снизу, с пола, донёсся сиплый голос Локуса:

— Да, Брут, пошёл ты нахрен, — и он громко икнул, словно ставя точку в своём остроумном замечании.

В зале воцарилась тишина. Не полная, а приглушённая. Все разговоры стихли. Все взгляды устремились в угол у камина. Почувствовала, как собственные пальцы сжали край стола. Сердце забилось чаще, не от страха, а от того самого азарта наблюдателя, который видит, как теория сталкивается с практикой. Видела не просто бытовой конфликт. Видела социальный ритуал. Провокацию. И сейчас предстояло увидеть ответ.

Рокси повернула голову к Бруту. Её губы шевельнулись беззвучно. Прочитала по губам: «Дорогой, не надо». Её рука коснулась его предплечья — лёгкое, сдерживающее прикосновение. Попытка де-эскалации. Женщина, пытающаяся остановить бурю.

Но было уже поздно. Правила игры были запущены. Найрус бросил вызов не просто словами — тоном, улыбкой, позой. В этой стране, как начинала понимать, такие вызовы не оставались без ответа. Потому что отсутствие ответа — знак слабости. А слабость здесь приравнивалась к смерти.

Брут медленно поднял правую руку. Не для удара. Он провёл широкой, шершавой ладонью по своему лицу, от лба к подбородку. Пальцы скользнули по шрамам — по тому, что пересекал бровь, по тому, что был под глазом. Жест был не нервным, а ритуальным. Как будто он стирал с себя всё лишнее — раздражение, усталость, сомнения. Оставляя лишь суть. Суть воина.

Затем его пальцы нашли застёжку на левой перчатке — простую, кожаную, потёртую. Щелчок. Стянул перчатку. Кожа отлилась в свете камина, обнажив руку — такую же шрамированную, с выпуклыми костяшками, с толстыми, кривыми пальцами. Рука, которая держала меч.

И он бросил её. Не в Найруса, а перед ним. Перчатка описала короткую дугу в воздухе и упала на деревянный пол между ними с мягким, но отчётливым шлепком.

Звука не было. Вернее, был, но он потонул в абсолютной тишине, воцарившейся в зале. Бросок перчатки. Символический жест. Вызов на дуэль. В моём мире это было бы театральной глупостью. Здесь, в этой таверне, в этом королевстве, это был узаконенный протокол. Чёткий, понятный всем, не требующий слов. Ты оскорбил меня и мою спутницу. Я вызываю тебя. Бой. До первой крови? До смерти? Правила будут определены позже, но факт — конфликт перешёл из бытовой ссоры в ритуализированное насилие.

Найрус посмотрел на перчатку у своих ног. Его улыбка не исчезла — она стала ещё шире, ещё мерзостнее. В глазах вспыхнул азарт. Не страх, не злость, а именно азарт охотника, увидевшего, что дикое поддалось на приманку.

— О как… — протянул он, наклоняясь. Его рука — та самая, что лежала на рукояти меча — отпустила её и подняла перчатку с пола. Поднял, повертел в пальцах, будто оценивая качество кожи. — Ну, пойдём выйдем.

Его голос звучал почти радостно.

И тут вмешалась третья сила. Барменша в зелёном кокошнике. Она не вышла из-за стойки, просто подняла голову и произнесла чётко, громко, чтобы слышали все:

— Да, господа, прошу, продолжайте на улице!

Никаких мольб, никаких попыток остановить. Просто указание — правила заведения. Драки внутри — нет. На улице — пожалуйста. Это было так же обыденно, как просьба вытереть ноги. Насилие было частью жизни, но оно должно было происходить в отведённом для него месте, по определённым правилам. И все это принимали как должное.

Локус, сидевший на полу, тупо уставился на происходящее, словно только сейчас начал понимать, во что вляпался. Задергался, пытаясь подняться, опёрся на стол, наконец встал. Пошатываясь, не глядя ни на кого, он направился к выходу, толкнул дверь и исчез в темноте. Первый вышел на арену.

Найрус кивнул, всё ещё улыбаясь, сунул перчатку Брута за пояс и последовал за Локусом, не торопясь. Его походка была развалистой, но в ней чувствовалась уверенная сила.

И тут зал взорвался движением. Стулья заскрипели, отодвигаясь от столов. Люди вскакивали, доедали последние глотки, хватали кружки. На лицах не было ужаса — было оживление. Предвкушение зрелища. Развлечения. В этом была самая чудовищная часть — обыденность. Как если бы все пошли смотреть фейерверк или представление бродячих артистов.

Рилет рядом тоже вскочила, её глаза блестели.

— Пойдём тоже, хоть какое-то развлечение на ночь глядя, — сказала она, хватая свою почти допитую кружку. И, не дожидаясь ответа, направилась к выходу в толпе других зевак.

Я осталась сидеть. На секунду. Все устремились наружу, залипая на пороге, толкаясь в дверях. А я смотрела на Брута и Рокси. На то, что происходило между ними сейчас, в этой внезапно опустевшей таверне, было важнее, чем сама предстоящая драка.

Рокси поднялась. Её движение было плавным, несмотря на мокрое платье. Подошла к тому месту у стены, где стоял рыцарский нагрудник с кровавым медведем. Подняла его — не без усилий, пластина была тяжёлой. Принесла к Бруту, который стоял, глядя в сторону выхода, его лицо было каменным.

— Помоги, — тихо сказала она. Не просьбой, а указанием.

Брут повернулся к ней спиной. Рокси подняла нагрудник, надела его ему на спину, затем обошла спереди и начала застёгивать ремни и заклёпки на груди и по бокам. Её пальцы двигались быстро, уверенно, без дрожи. Знала, как это делается. Значит, делала не раз. Это был ритуал. Интимный ритуал подготовки к насилию.

Брут стоял неподвижно, позволяя ей это делать. Его дыхание было ровным, глубоким. Он смотрел куда-то поверх её головы, в пространство, где уже, наверное, видел предстоящую схватку.

Заклёпки защёлкнулись с тихими, металлическими щелчками. Рокси проверила крепления, потянула за ремни. Всё держалось. Затем она отступила на шаг, оценивая.

Брут крякнул, поднял и опустил плечи, проверяя, как сидит броня. Движение было отработанным. После того, как натянул на одну из рук железный наруч, он наклонился и поднял с пола то, что стояло рядом со нагрудником — меч. Не просто меч, а огромный, тяжёлый клинок, который раньше не заметила. Полуторный меч, почти такой же высоты, как он сам. Вынул его из простых кожаных ножен, и сталь блеснула в свете камина — не полированным блеском, а матовым, будто её специально затирали, чтобы не давать бликов. Боевой инструмент. Утилитарный, без украшений.

— Эти уроды сами меня спровоцировали, дорогая, ты же видела… — пробурчал Брут, всё ещё глядя на клинок.

Рокси подошла к нему вплотную. Подняла руку и погладила по щеке — той, что со шрамом. Жест был нежным, но в нём не было ни жалости, ни страха. Было… принятие. Как если бы она говорила: «Я знаю. Это твоя работа. Иди и сделай её».