Деревня представала в деталях, и каждая из них вбивала новый гвоздь в крышку гроба последних надежд. Дома — вернее, то, что когда-то ими было — стояли, покосившись в разные стороны, будто пьяные. Фахверковые стены, которые в Стек-он-Тенте хотя бы сохраняли видимость структуры, здесь прогнили насквозь. Тёмные балки торчали из облезшей штукатурки, словно рёбра скелета, обглоданного временем и безразличием. Крыши, покрытые не дранкой, а прелым тростником, проваливались внутрь, образуя зияющие чёрные дыры. Окна — те, что ещё сохранили стёкла — были слепыми, затянутыми изнутри грязной тканью или просто зияли пустотой. Ни огонька, ни движения, ни звука. Лишь ветер, тоскливо завывавший в щелях, да редкое шуршание чего-то живого в кучах мусора, сваленных прямо под стенами.

Взгляд сканировал окружение, выхватывая признаки жизни или её окончательного угасания. Вот разбитая телега, намертво застрявшая в грязи у обочины. Колесо отломано, дерево почернело от влаги, а из кузова буйно пророс бурьян. Стояла так уже не недели — месяцы, если не годы. Рядом темнела каменная поилка для скота, наполненная не водой, а зловонной чёрной жижей, на поверхности которой плавало что-то белесое и пузырящееся. На заборе — вернее, на том, что от него осталось — болтался обрывок прочной верёвки с петлёй на конце. Для скота? Или для чего-то иного? Мозг услужливо подсовывал образы, от которых кровь стыла в жилах.

И тогда он появился. Единственное движущееся существо в этом царстве мёртвых.

Он появился из переулка между двумя особенно разрушенными домами, шатаясь, словно маятник на последних взмахах. Мужчина лет пятидесяти, но выглядевший на все семьдесят. Одежда — не одежда, а лохмотья неопределённого цвета, слипшиеся от грязи и чего-то липкого. Лица не разглядеть в сгущающихся сумерках, но поза говорила сама за себя: сгорбленные плечи, волочащиеся ноги, голова, низко опущенная на грудь. Шёл, не глядя по сторонам, не замечая нас, не замечая ничего. Просто двигался вперёд, подчиняясь древней, животной программе: дойти до норы, рухнуть, забыться.

Пьяный. Но не так, как пьянеют в тавернах от эля и веселья. Пьяный так, как пьянеют от безысходности, от невозможности вынести ещё один день в этом месте. Это был не признак жизни — лишь её жалкий суррогат, последний способ убежать от реальности, которая здесь, в Стоун-кин-Они, оказалась хуже любого кошмара.

Инстинкт сработал мгновенно — рука сама потянулась к ремню сумки, где лежал короткий, но крепкий нож, полученный от Рилет. Такие места, такие люди были идеальной ловушкой. Безлюдье, запустение, всеобщее равнодушие. Здесь можно было исчезнуть, и никто даже не заметил бы. Тело, уставшее до предела, вдруг наполнилось адреналином — холодным, острым, возвращающим ясность.

Мужик прошёл мимо, не подняв головы. Его дыхание, хриплое и прерывистое, донеслось до нас вместе с запахом перегара и немытого тела. Скоро он скрылся за углом, оставив после себя лишь тишину, ставшую ещё гнетущей.

Я обернулась к Рилет. Та стояла рядом, наблюдая за уходящей фигурой с тем же аналитическим выражением, с каким изучала карту. На её лице не было страха — лишь лёгкая брезгливость и что-то похожее на понимание.

— Вид удручающий, — наконец произнесла она, и голос прозвучал непривычно тихо в этой мёртвой тишине. — В порту и то приятней было… если не учитывать запах.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Горло сжалось от кома — смеси страха, отвращения и какой-то щемящей жалости, обращённой не к этому пьяному, а ко всем, кто был вынужден называть это место домом.

— Но это деревни вдоль не самого популярного тракта, что ты хотела, — продолжила Рилет уже задумчиво, словно говоря сама с собой. Повернулась ко мне, и в её карих глазах отразился тусклый свет угасающего дня. — Понимаю немой вопрос. Это же тракт от портового города. Вот только главная проблема Авалории — они в основном на самообеспечении…

Сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание. А они проникали, складываясь в новую, безрадостную картину. Смотрела на покосившиеся дома, на разбитую телегу, на грязь, и понимание приходило само собой, холодное и неумолимое.

Самообеспечение. Замкнутая экономика. Слабый поток товаров, людей, идей. Периферия, отрезанная от центров жизни, медленно умирала, превращаясь в такие вот Стоун-кин-Они — в скопление полуразрушенных домов и людей, уже забывших, каково это — хотеть чего-то большего, чем очередная порция забвения в бутылке. Здесь не было ни торговли, ни ремёсел, ни даже подобия сообщества. Было лишь выживание — унылое, однообразное, лишённое смысла.

В этой мысли таилась странная, двойственная перспектива. С одной стороны, такая деревня была идеальным местом, чтобы затеряться. Кто станет искать двух беглянок здесь, в этой глуши, где даже стража, наверное, появлялась раз в полгода? Но с другой — здесь же можно было и исчезнуть. Навсегда. Без свидетелей, без вопросов, без следа. Эта земля, эта грязь, казалось, жаждала поглотить всё, что осмелится ступить на неё.

— Главные пути идут через крупные города, — голос Рилет вернул к реальности. — А эти боковые ответвления… они как капилляры, которые пересыхают, если к ним не поступает кровь. Стек-он-Тент — это ворота, но не все хотят или могут платить пошлины, искать контракты. Многие оседают здесь, на подступах. И чахнут.

Вздохнула, и в этом звуке слышалась не жалость, а констатация факта. Рилет не была сентиментальной — лишь практичной. И её практичность в данный момент оставалась единственным спасательным кругом.

— Но нам здесь не ночевать на улице, — твёрдо заявила она, указывая рукой вглубь деревни. — Впереди наша цель. «У Полевого Цветка». Держись, кузина.

Мы двинулись дальше, обходя особенно глубокие лужи и кучи мусора. Шла, всё ещё сканируя окружение, но теперь уже не только как потенциальную угрозу, а как свидетельство целой системы. Эта деревня была симптомом — симптомом болезни под названием «закрытое королевство». И если так выглядели окраины, что же творилось в самых глубинах, куда не доходили даже эти убогие тракты?

И вот оно появилось. Сперва как светлое пятно в темноте — два окна на первом этаже, из которых лился тёплый, ровный, жёлтый свет. Не тусклый, не мигающий, а уверенный, как обещание. Затем вырисовался силуэт здания — невысокого, но крепкого, с целой черепичной крышей и ровными стенами. Подошли ближе, и контраст стал настолько разительным, что мозг отказывался верить.

«У Полевого Цветка» не просто выделялся на фоне окружающего запустения — он ему противостоял. Дом был покрашен — не просто побелён, а именно покрашен в тёплый охристый цвет, который даже в сумерках казался уютным. Ставни на окнах — целые, тёмного дерева, с аккуратными железными петлями. Дверь — массивная, дубовая, с кованой ручкой, отполированной до блеска. Перед входом — не грязь, а выложенная плоскими камнями площадка, чистая, будто её только что подмели. И даже висела вывеска — деревянная, с вырезанным изображением какого-то цветка и аккуратно выведенными буквами.

Это была аномалия. Явная, кричащая, почти неприличная в своей опрятности. Рука снова потянулась к ремню сумки. Инстинкт, отточенный не только криминалистикой, но и последними неделями предательств и падений, завывал тревогу. Бутафория. Ловушка. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. В мире, где грязь и запустение были нормой, такая чистота казалась подозрительной. Кто мог содержать такое место здесь, в этой дыре? И зачем? Чтобы заманить доверчивых путников? Ограбить, убить, сдать властям?

Бросила взгляд на Рилет, ожидая увидеть ту же настороженность. Но нет. Та смотрела на постоялый двор с выражением, скорее удовлетворённым, чем обеспокоенным. Уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке.

— Вот видишь, не всё так плохо, — сказала она, и в голосе снова зазвучали привычные нотки лёгкости. — Старые контакты не подводят. Говорили — здесь цивильно. Пойдём, отогреемся.

Сделала шаг к двери, уверенная, решительная. Я замерла на месте, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Довериться? Войти в это неестественно чистое место, когда вокруг царит хаос и упадок? Но что оставалось? Ночь на улице, в этой грязи, с этими призраками? Рилет уже протягивала руку к кованой ручке.