Куда надо бежать, однако, не сообщала.

Ермак появился в центре поляны, будто материализовался из снега. Он стоял прямо, не кутаясь в тулуп, и его голос перекрыл вой метели.

— Казаки! Слушай меня!

Крики и стоны продолжались, но люди повернулись к нему. В этом была какая-то первобытная магия вождя — когда один человек может удержать три сотни на грани паники.

— Я слышу тот же ветер, что и вы, — продолжал Ермак. — И вижу то же, что и вы. Но я прошёл Волгу и Каму, бил ногаев и черемисов, и везде находились те, кто пугал нас страшными сказками.

Савва Болдырев встал рядом с атаманом, положив руку на саблю.

— Татары хитры, — добавил он. — Может, это их уловка. Шаманы Кучума и не такое выделывали.

Черкас Александров кивнул, скрестив руки на груди.

— А коли духи — так что ж? Мы православные люди. С нами крест и Бог. Чего бояться?

Стон из темноты стал громче, настойчивее. «Смерть… смерть вам всем…»

— Пусть кричит, — сказал Ермак. — Хоть до утра. Мы за Сибирь бьёмся не для того, чтобы метели бояться. Кто устал — ложись и спи. Кто не может уснуть — читай молитву. Утром двинем дальше.

Он говорил просто, без пафоса, как говорят с детьми, которых надо успокоить. И это работало. Я видел, как расслабляются плечи казаков, как опускаются руки с оружием.

Матвей Мещеряк прошёл вдоль своих людей, похлопывая каждого по плечу.

— Спите, братцы. Караулы выставлены, костры горят. А духи, коли они есть, нас за три года не взяли — и сегодня не возьмут.

Я снова сел к своему костерку, подбросил веток. Руки слегка дрожали, и я не был уверен — от холода или от пережитого. Голоса из метели не прекратились, но стали тише, отдалённее, будто отступали перед уверенностью казачьих атаманов.

— Думаешь, правда ветер? — спросил у меня казак.

Я помолчал, глядя на пляшущее пламя.

— Думаю, неважно, — сказал я наконец. — Ветер или нет — завтра мы пойдём дальше. А послезавтра ударим по татарам. И никакие голоса из темноты этого не изменят.

Казак кивнул, закутался плотнее в тулуп и через несколько минут засопел. Я остался сидеть, слушая, как метель постепенно стихает, как голоса растворяются в обычном шуме ветра, как ночь медленно поворачивает к утру.

Лиходеев поднял руку, и цепочка белых фигур замерла в снегу. Впереди, саженях в двухстах, темнело пятно татарского дозора — юрты, дымок над костром. Прохор медленно опустился на колени, потом лёг плашмя, вжимаясь в сугроб. Новый масхалат делал его почти невидимым на фоне заснеженной равнины.

Снег скрипел при каждом движении, и потому двигаться приходилось медленно, по-змеиному, проминая его под собой весом тела, а не резкими рывками. Восемь разведчиков растянулись за Прохором редкой цепью — каждый в своём белом балахоне, каждый с замотанным в белое арбалетом за спиной.

Лиходеев достал из-за пазухи подзорную трубу, отогрел окуляр дыханием и осторожно поднёс к глазу. Трое татар. Двое сидели у костра, третий — на караульной вышке, сколоченной из жердей. До главного стана отсюда было пять вёрст, и этот дальний пост должен был загодя предупредить о приближении врага — зажечь сигнальный огонь или послать гонца или поднять шум. Ни того, ни другого, ни третьего допустить было нельзя.

Прохор убрал трубу и повернул голову к ближайшему разведчику — Митяю Косому, лучшему стрелку из самострела во всём отряде. Показал три пальца, потом ткнул в сторону вышки. Митяй кивнул, медленно стягивая арбалет с плеча. Следом за ним то же сделали Онфим Рябой, молодой Васька Коготь, и еще трое. Шесть стрел на троих татар — больше и не требовалось.

Ползли ещё полчаса. Солнце уже садилось, окрашивая снега в розовое, и это было хорошо — смотреть против закатного света трудно, глаза слезятся. Татары на посту щурились в сторону запада, не замечая, как белые фигуры подбираются с востока.

На полсотни саженей Прохор остановил отряд. Ближе подползать было рискованно — татары могли заметить движение. Лиходеев снова поднял руку, растопырил пальцы, потом сжал кулак. Сигнал к стрельбе.

Митяй Косой вскинул арбалет. В морозной тишине щёлкнул спуск. Почти одновременно хлопнули остальные самострела. Караульный на вышке дёрнулся и повалился набок. Один из татар у костра опрокинулся в снег. Второй успел вскочить, схватиться за саблю — и тут же упал, получив болт в грудь и в голову.

Разведчики рванулись вперёд, уже не таясь. Прохор бежал первым, выхватив нож. Но добивать оказалось некого — все трое татар были мертвы. Митяй, как всегда, попал точно в горло.

Лиходеев быстро осмотрел юрту. Никого. Хорошо.

— Тела в сугроб, — приказал он. — Костёр не тушить — пусть горит. Издали будет казаться, что всё как прежде.

Разведчики работали споро. Через четверть часа ничто не выдавало произошедшего — только три холмика свежего снега там, где прикопали убитых, да отсутствие людей у огня. Но издалека этого не разглядеть.

До ближнего поста оставалась верста с небольшим. Прохор дал людям короткую передышку — погреться у захваченного костра, перезарядить арбалеты. Потом снова скомандовал выдвигаться.

Теперь ползти было тяжелее. Сумерки сгущались, мороз крепчал. Снег набивался за шиворот, в рукава, таял на теле. Масхалаты, которые утром казались таким чудом хитрости, теперь промокли и заледенели, хрустели при каждом движении. Прохор стиснул зубы и полз вперёд, стараясь не думать о холоде.

Ближний пост оказался серьёзнее дальнего. Две юрты, не меньше шестерых караульных. Отсюда до главного стана было рукой подать — может, верста, может, чуть больше. Если поднимется шум, татары услышат.

Лиходеев долго изучал пост в трубу. Двое часовых ходили дозором вокруг юрт, остальные, похоже, грелись внутри. Это усложняло дело. Снять двоих снаружи несложно, но как быть с теми, кто в юртах?

Прохор подозвал всех.

— Ждём, — прошептал он. — Когда оба дозорных сойдутся на дальней стороне, бьём. Потом бегом к юртам, режем тех, кто внутри. Тихо. Ножами.

Разведчики кивнули. Ждать пришлось долго — дозорные ходили неспешно, и сходились нечасто. Наконец оба оказались по ту сторону юрт, скрытые от основного стана.

Шесть щелчков арбалетов. Два тела упали в снег.

Разведчики рванулись вперёд. Прохор первым откинул полог ближайшей юрты и нырнул внутрь. Тесно, темно, пахнет дымом и кислым кумысом. Двое татар у очага вскинули головы — и умерли прежде, чем успели закричать. Лиходеев работал ножом быстро и точно.

Из соседней юрты донеслась возня, сдавленные хрипы, потом тишина. Прохор выбрался наружу, вытирая клинок о полу халата убитого. Его люди один за другим выходили из юрт, отрицательно качая головами — никто не ушёл, никто не поднял тревогу.

Все шестеро мертвы. Сработало.

Лиходеев огляделся. Впереди, за версту, расстилался главный стан. Тысячи костров мерцали в синих сумерках, тысячи юрт темнели на снегу. Масштаб увиденного заставил его на мгновение замереть.

— Подползаем ближе, — тихо приказал он. — Надо разглядеть, где у них пушки. Может, сейчас получится. Луна хорошо светит.

Снова поползли. Теперь уже совсем медленно, вжимаясь в каждую ложбинку, в каждый бугорок. Масхалаты снова делали их невидимыми — белые призраки на белом снегу. Прохор остановился и достал трубу.

Стан был огромен. Юрты стояли рядами, насколько хватало глаза. Между ними сновали люди, горели костры, ржали кони. Прохор попытался прикинуть численность и сбился со счёта. Три тысячи? Пять? Больше?

Он медленно водил трубой по стану, выискивая пушки. Бухарские орудия должны были где-то стоять — не зарыли же их татары в снег. Скорее всего, на возвышении, откуда удобно стрелять, или возле шатра какого-нибудь военачальника.

Митяй подполз ближе, тронул за плечо.

— Вон там, Прохор. Левее. Видишь, где шатёр с бунчуком?

Лиходеев навёл трубу. Точно — возле большого шатра с конскими хвостами на шесте стояли десять орудия на колёсных станках. Небольшие, фунтов на пять — шесть, но крайне опасные. Рядом громоздились мешки — должно быть, с ядрами и порохом.