Порох упаковали особенно тщательно. Тройная обёртка из промасленной кожи, потом войлок, потом ещё кожа. Сырость и холод — главные враги огненного зелья зимой.

Отдельно грузили наше новое оружие.

Полсотни кремнёвых пистолетов. Их распределили между самыми опытными казаками. Оружие ближнего боя, последний довод на тот случай, если враг всё же сумеет добраться до наших рядов.

Гранаты — четыре сотни штук — укладывали с особой осторожностью. Каждая представляла собой шар размером с крупное яблоко, начинённый порохом и обломками железа. Запальный шнур горел ровно и надёжно в любую погоду. Я видел, как казаки косились на эти снаряды с уважением и опаской. Сомнений в их действенности ни у кого не осталось. Конечно, осколки летят не так далеко, как хотелось бы, но все равно польза будет, и огромная.

Арбалеты взяли самых разных видов. У них особая работа — снимать часовых. Хотя не только это — в случае атаки арбалеты-многозарядники намного скорострельнее пищалей.

Огнемёты я переделал специально для зимней кампании. Обычная горючая смесь на морозе загустела бы до состояния киселя, поэтому я добавил в неё спирта — много спирта. Изменённая смесь горела на снегу яростным оранжевым пламенем.

Еще мы, разумеется, взяли новые большие щиты. Они складывались втрое, в походном положении умещались на санях, а в бою раскладывались в укрытие высотой выше роста человека и шириной в две сажени. Деревянный каркас, обтянутый двойной толстой кожей. Стрелу такая защита держала надёжно.

Но главным новшеством в этом походе, как ни странно, стали лопаты. Простые сапёрные лопаты с короткими черенками, которые каждый боец нёс приторочёнными к поясу, и большие, широкие, «снегоуборочные». Я настоял на этом, несмотря на ворчание кое-кого — лишний вес, лишняя возня. Однако без них вся затея не имела смысла. Чтобы поставить пушку на позицию, нужна ровная площадка. Чтобы расчёт мог работать — нужно место. А вокруг — снег по грудь. Без лопат мы бы завязли в первые же минуты боя.

К обозу присоединились несколько десятков работников из тех, кого мы знали и кому могли доверять. Они и вправду должны были остаться в Тобольске: строить избы, укреплять стены острога, готовить его к весне. Для всех посторонних глаз именно это и было целью нашего похода.

Дорога до Тобольска заняла день. Шли не таясь, обычным походным порядком. Сани скрипели полозьями по накатанному зимнику, казаки перекликались привычными шутками. Со стороны всё выглядело как рутинный переход — ничего особенного.

В Тобольском остроге нас ждали. Острог за последние месяцы разросся: внутри стен появились новые постройки. Работы ещё хватало, и наши строители сразу принялись за дело. А мы — мы получили день отдыха.

Ермак собрал командиров на последний совет. Нас было пятеро: сам атаман, сотники Савва Болдырев, Матвей Мещеряк, Черкас Александров, и Прохор Лиходеев — наш главный разведчик. Ну и я.

— Выходим в ночь, — сказал Ермак. — Белую одежду наденем здесь, сани укроем. До рассвета надо уйти подальше, чтоб от острога нас не видели.

— Мои уже выдвинулись, — сказал Лиходеев. — Никого на пути не видят. Можно идти.

Я слушал и в очередной раз мысленно прокручивал расстановку сил. Триста человек — не так много для нападения на укреплённый лагерь, пусть даже застигнутый врасплох. Но отступать уже поздно.

Вечер тянулся медленно. Казаки ждали молча. Мало кто разговаривал. Многие подгоняли под себя масхалаты — их казаки получили только что, чтобы никто лишний не знал об их существовании.

Когда стемнело, острог погрузился в тишину. Мы выходили через ворота без факелов, без разговоров. Сани укрыли белой тканью. Снег поскрипывал негромко, привычно. Сильного мороза не было.

Я шёл в середине колонны, рядом с обозом. За спиной остался тёмный силуэт Тобольского острога. Впереди лежали четыре дня пути, а в конце — бой, исход которого решит судьбу всей нашей сибирской затеи.

Триста человек в белом скользили сквозь ночь. Впереди Прохор со своими разведчиками уже прошел половину пути.

К вечеру второго дня мы свернули в лес. Разведчики нашли подходящую поляну — достаточно большую, чтобы разместить отряд, но укрытую со всех сторон старыми елями. Снег здесь лежал глубокий, рыхлый, и казаки сразу принялись утаптывать место для ночлега.

— Костры малые, — приказал Ермак, обходя поляну. — По три-четыре человека на огонь. Дым чтоб в ветвях путался.

— Снег будет, — потом сказал он, посмотрев на небо. — К полуночи завьюжит.

Я кивнул. Барометра у меня, понятное дело, не было, но давление чувствовалось и без приборов.

Ужинали всухомятку — сухари, вяленое мясо, горсть сушёных ягод. Горячего не варили, чтобы дым от большого огня не поднялся над деревьями. Я сидел у крохотного костерка с пятью казаками из десятка Мещеряка, грел руки над еле тлеющими углями и слушал, как лес вокруг постепенно затихает.

А потом пришла метель.

Она налетела внезапно, как это бывает в Сибири, — сначала порыв ветра качнул верхушки елей, потом второй, третий, и вот уже снежная круговерть закрыла всё вокруг белой пеленой. Костры зашипели, задымили, некоторые погасли совсем. Казаки заворачивались в тулупы, сбивались теснее, прятали лица от секущего ледяного ветра.

Я натянул капюшон маскхалата поверх шапки и прижался спиной к саням. Видимость упала до нескольких шагов. Соседние костры превратились в размытые оранжевые пятна, а потом и вовсе исчезли в снежной мгле.

И тогда началось странное.

Сначала я услышал крик. Далёкий, протяжный, он пришёл откуда-то из глубины леса и оборвался так же внезапно, как начался. Я решил, что это ветер воет в кронах деревьев — в такую метель любой звук искажается до неузнаваемости. Но крик повторился, ближе, и в нём было что-то почти человеческое.

— Волки? — спросил молодой казак, сидевший рядом.

— Какие волки в такую погоду, — отозвался другой, не открывая глаз. — Волк умнее человека, сидит в логове и ждёт.

Крик раздался снова, но теперь уже с другой стороны поляны. И почти сразу — ещё один, похожий на первый, но ниже, глуше. Казаки зашевелились, потянулись к оружию. Кто-то вытащил саблю, кто-то взял пищаль.

— Тихо, — донёсся голос Ермака откуда-то из снежной пелены. — Всем оставаться на местах.

Я встал, пытаясь хоть что-то разглядеть в метели. Снег бил в лицо, слепил глаза. И тут я увидел… что-то. Тень, силуэт, промелькнувший между деревьями на краю поляны. Слишком большой для человека, слишком быстрый для медведя. Оно двигалось странно, рывками, будто скользило над снегом, не касаясь его.

Я моргнул, протёр глаза. Видение исчезло.

— Максим, — позвал казак изумленным голосом. — Ты видел?

— Метель, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Просто метель.

Но сам я не был уверен. В голове всплыли рассказы остяков, которые мы слышали осенью, — о духах леса, о менквах, что бродят в пургу и заманивают путников в чащу. Я всегда считал эти истории обычным фольклором, красивыми сказками…

Стон прервал мои мысли. Низкий, протяжный, он шёл, казалось, отовсюду сразу — из-под земли, с неба, из самого снега. И в этом стоне были слова. Я не мог разобрать их, но ритм, интонация — это была речь. Кто-то или что-то говорило с нами из метели.

Казаки вскакивали на ноги. Кто-то крестился, кто-то бормотал молитву.

— Это они, — прошептал кто-то. — Хозяева тайги. Пришли за нами.

— Замолчи! — рявкнул Матвей Мещеряк, возникая из снежной мглы. Его широкое лицо было спокойно, только в глазах что-то мелькало. — Нечего бабьи сказки повторять. Ветер это. Ветер в деревьях.

Но голос продолжал. Теперь я различал отдельные слова, и от них холодело внутри сильнее, чем от январского мороза.

«Погибнете… все… здесь останетесь… кости ваши…»

— Господи Иисусе, — выдохнул кто-то рядом.

Я мрачно выругался. Разум подсказывал объяснения — акустические эффекты, резонанс ветра в стволах, парейдолия… Но древняя часть мозга, та, что досталась нам от предков, прятавшихся в пещерах, эта часть кричала: беги.