…Я сидел у окна нашей избы, наблюдая, как последние лучи зимнего солнца скользят по снежным крышам Кашлыка. В печи потрескивали поленья, наполняя комнату теплом и запахом березовых дров. После нескольких дней работы я наконец позволил себе отдохнуть. Руки еще помнили жар печи, а в носу стоял запах металла, смешанный с дымом от угля.

Даша сидела за столом напротив, при свете лучины рассматривая бусы, которые я подарил ей. Я долго выбирал их из всего, что наделал за эти дни. В конце концов остановился на самых необычных — тех, что получились почти случайно, когда я экспериментировал с разными добавками. Основа бусин была из прозрачного стекла с легким зеленоватым оттенком, но внутри каждой я запечатал тончайшие медные нити, скрученные спиралью. Когда на них падал свет, они вспыхивали изнутри рыжевато-золотым огнем.

Между бусинами я вставил несколько подвесок из свинцового стекла молочно-желтого цвета, в которых застыли крошечные веточки полыни — они превратились в дымчатые узоры, похожие на морозные рисунки на окне. А центральная бусина была моей особой гордостью — крупная, размером с лесной орех, с переливами от глубокого синего до изумрудного, а внутри — россыпь искр, которые при движении создавали эффект звездного неба.

— Красивые очень, — тихо сказала Даша, поворачивая бусы так и эдак. — Таких ни у кого в Сибири нет.

— Так и носи, — ответил я. — Для того и делал.

Она покачала головой, аккуратно положила бусы на стол.

— Завидовать будут. И так уже косо смотрят, что с тобой живу. А если еще в таких бусах появлюсь…

Я хотел было возразить, но она вдруг подняла на меня глаза.

— Максим, я хочу увидеть того татарина.

— Какого татарина? — не сразу понял я.

— Который рассказывает про войско Кучума.

— Зачем тебе это? — спросил я.

Даша пожала плечами, но взгляд ее остался серьезным.

— Хочу понять, кто он. Сумасшедший, лазутчик или правду говорит. Может, увижу что-то, что другие не заметили.

Я посмотрел на нее внимательно. Ее слова были не глупостью. Жила в ней какая-то особая способность видеть то, чего не видят другие.

— Ладно, — встал я из-за стола. — Схожу к Ермаку, попрошу разрешения.

Ермак Тимофеевич сидел в своей избе с сотниками, обсуждал что-то. Увидев меня, кивнул.

— Чего надобно, Максим?

Я объяснил просьбу Даши. Ермак усмехнулся в усы.

— Пусть баба попробует. Она у тебя умная, это все знают. Да и взгляд у нее… как у ведьмы. Посмотрит — и душа в пятки уходит.

Сотники захохотали.

— Тебе-то не страшно с ней жить? — подмигнул мне Ермак.

— Нет, — усмехнулся я в ответ. — Она своим взглядом нечистую силу отгоняет. Самая лучшая защита!

Все снова засмеялись.

— Ладно, идите, — махнул рукой Ермак. — Скажи страже, я разрешил. Только недолго.

Арестантская изба стояла у самой крепостной стены, приземистая, с маленьким окошком. У двери дежурили два казака.

— Атаман разрешил, — сказал я.

Один из казаков открыл тяжелую дверь, обитую железом.

Внутри было темно и холодно. Единственная лучина едва освещала небольшое помещение. В углу на соломе сидел человек в рваном халате. Увидев нас, он вскочил, глаза его загорелись странным огнем.

Даша молча стояла у двери, внимательно наблюдая. Татарин начал метаться по избе, размахивая руками.

Как говорится, снова завел свою пластинку.

— Готовит Кучум войско великое в барабинских степях! Такого войска еще не видела земля сибирская! Не только воины степные собрались под его бунчуками — пришли к нему на помощь дикие люди с северных ледяных морей, что человечину едят! Видел я их своими глазами — ростом в две сажени, покрытые шерстью звериной, с клыками острыми, как у волка! Человека съедают они за один присест!

Он остановился, тяжело дыша, потом снова завопил:

— Но это еще не все! Привели шаманы тех диких людей зверей невиданных из тайги северной! Медведи там ростом с избу, и обучены они ломать стены крепостные, как щепки! А рыси — прыгают на высоту трех саженей, перемахнут любой частокол! И волки там не простые — понимают речь человеческую, по приказу шамана горло перегрызут любому!

Татарин упал на колени, простер руки к закопченному потолку.

— Я видел, как шаманы те дикие призывали джиннов огненных из-под земли! Дым черный поднимался к небесам, и из него являлись существа, которым нет имени на языке человеческом! С телом дыма и глазами углей горящих, они проходят сквозь стены, душат людей во сне, выпивают кровь!

Голос его сорвался на визг.

— А с неба… с неба летят птицы размером с лодку речную! Черные, как ночь безлунная, с когтями железными! Шаманы управляют ими свистом особым, и птицы те хватают воинов прямо с крепостных стен, поднимают в небо и бросают оземь!

Он рухнул на солому, содрогаясь всем телом, будто в припадке.

Даша молча смотрела на него еще несколько мгновений. Потом повернулась ко мне.

— Пошли отсюда.

Мы вышли из арестантской избы. Стража снова заперла дверь на тяжелый засов. На улице уже совсем стемнело, только в окнах изб мерцал свет лучин да костры у стен бросали красные отблески на снег.

Дома Даша сразу прошла к печи, протянула к огню озябшие руки. Я подбросил дров, пламя весело затрещало, озаряя избу теплым светом. На столе все так же лежали подаренные бусы, переливаясь в отблесках огня.

Даша села на лавку у печи. Взгляд ее был задумчивым и каким-то отстраненным. Я налил ей кружку горячего отвара, она машинально отпила глоток.

За окном поднялся ветер, завыл в щелях ставень. Где-то хлопнула калитка. Кашлык готовился ко сну, но я знал, что многие сегодня не заснут, вспоминая слова безумного татарина.

Я сел рядом с Дашей. Она положила голову мне на плечо, и мы долго сидели так, молча глядя на пляшущие в печи языки пламени. О чем она думала, я не знал. Но что-то подсказывало мне, что увиденное в арестантской избе ее встревожило больше, чем она готова была показать.

Мы сидели у печи еще какое-то время. Пламя начало угасать, превращаясь в красноватые угли. Я уже собирался подбросить еще дров, когда Даша вдруг заговорила. Голос ее звучал тихо, и видно было, что каждое слово дается ей с трудом.

— Он врет.

Я повернулся к ней, ждал продолжения.

— Он лазутчик Кучума. Его послали, чтобы напугать нас и лишить воли.

Даша подняла на меня глаза, и в них я увидел абсолютную уверенность.

— Этот татарин очень умный и хитрый. Он строит из себя сумасшедшего, но внутри его глаза ясны.

Она помолчала, словно собираясь с силами.

— И еще… у него что-то зашито в чапане, справа на боку. Когда мы встретились с ним глазами, он испуганно посмотрел туда и даже схватился рукой за одежду в том месте.

Я вскочил с лавки так резко, что та качнулась.

— Ты уверена⁈

— Да, — коротко ответила она.

Я хотел расспросить подробнее, но Даша отвернулась к огню. По ее позе я понял — разговор окончен. Она сказала то, что считала нужным, и больше говорить не будет.

Я накинул тулуп и вышел из избы. Снег перестал идти, небо частично расчистилось, и между рваными облаками проглядывали звезды. Мороз крепчал, снег скрипел под ногами особенно звонко.

Изба Ермака еще светилась. Увидев меня, Ермак поднял брови.

— Что случилось, Максим?

Я рассказал о словах Даши. Ермак слушал внимательно, не перебивая. Когда я закончил, он помолчал, потер бороду.

— Баба твоя… необычная, — медленно проговорил он. — Если она так говорит, проверить надо.

Он поднялся.

— Иван, позови Мещеряка и Прохора. Да переводчика с татарского прихватите, Степана. Пойдем к арестанту.

Через несколько минут мы уже шли к арестантской избе. Впереди вышагивал Мещеряк, за ним Прохор, поглаживая рукоять сабли. Степан-переводчик, худощавый казак с раскосыми глазами — в молодости жил среди татар — семенил сзади.

Стража у арестантской избы вскочила, увидев атамана. Ермак кивнул: