Люди ходили по улицам ошарашенные, с потерянными лицами. Казачьи жены собирались кучками у колодцев и причитали о своей горькой доле — зачем только пошли их мужья за Ермаком в эту проклятую землю? Дети, прежде шумно игравшие на улицах, теперь жались к материнским юбкам. Даже собаки словно почуяли недоброе — выли по ночам так тоскливо, что мороз пробирал по коже.

Среди казаков тоже начался разброд. Прежде они держались уверенно, с достоинством победителей. Теперь же все чаще можно было услышать разговоры вполголоса у костров и в караульных избушках. Молодой казак Тимофей Белый говорил своим товарищам у ворот:

— А может, и правда пора валить отсюда? Чего мы тут потеряли? Золота не нашли, от соболей толку нет. А теперь еще и нечисть какая-то…

— Да какая нечисть, дурень! — огрызался старый казак Семен Косой. — Татарин безумный наплел, а ты уши развесил!

— Безумный-то безумный, — вмешивался третий караульный, Митька Долгий, — а клык откуда взял? И рассказывает складно, не путается. Может, и выдумывает чего, но дыма без огня не бывает.

Такие разговоры шли повсюду. Даже бывалые воины, прошедшие с Ермаком всю Сибирь, начинали сомневаться. Особенно тяжко было по ночам, когда в темноте за стенами острога трещали от мороза деревья, и каждый треск казался шагами невиданных чудовищ.

Люди стали носить обереги — кто крест поверх одежды выставлял, кто ладанку на шею вешал. Татары тайком привязывали к одежде амулеты с сурами из Корана. Остяки, что еще оставались в городе, вешали на двери медвежьи когти и волчьи клыки. Даже казаки, прежде смеявшиеся над суевериями, теперь тайком засовывали за голенища сапог освященные травы и нашептывали заговоры от нечистой силы.

Отец Игнатий Тихомолов старался как мог успокоить паству. Каждый день служил молебны, окроплял святой водой дома и улицы, говорил проповеди о том, что сила Божья сильнее любой нечисти. Но слова его падали на каменистую почву страха.

— Братья и сестры! — взывал он. — Не устрашайтесь басней языческих! Господь наш Иисус Христос победил смерть и ад, и нам ли, православным христианам, бояться каких-то джиннов и оборотней? Молитвой победим мы любую нечистую силу!

Но прихожане слушали его с сомнением в глазах. После службы шептались:

— Батюшка-то что говорит? А если и вправду придут эти людоеды с севера? Молитвой их не остановишь, когда они тебя жрать начнут!

— И птицы эти… Если схватят и утащат, что толку от святой воды?

Священник видел их сомнения и сам начинал терять уверенность. По вечерам он подолгу молился, прося Господа укрепить веру и в пастве, и в нем самом.

Однажды к Матвею Мещеряку подошла группа казаков — человек десять. Возглавлял их Григорий Плотник, опытный воин, участвовавший еще в ливонских походах. Казаки были хмурые, решительные.

— Матвей, — начал Григорий, теребя шапку в руках. — Поговорить надо.

Мещеряк внимательно посмотрел на казаков:

— Говорите.

— Да вот… думаем мы… Может, пора назад, на Русь? Зиму еще перезимуем, а по весне сразу — в обратный путь?

Мещеряк нахмурился:

— Это что за разговоры? Сбежать собрались?

— Какое сбежать! — возмутился Плотник. — Мы с атаманом всю Сибирь прошли, в скольких сечах были! Но тут… Если Кучум и правда с нечистой силой связался…

— Сказки это все! — рявкнул Мещеряк, но в голосе его не было прежней уверенности.

— Может, и сказки, — вмешался другой казак, Иван Черный. — А может, и нет. Татарин этот, он ведь не простой сумасшедший. Говорит складно, детали помнит. И клык этот…

— Да что вы как бабы! — Мещеряк встал, прошелся по избе. — Кучум войско собирает — это точно. Но обычное войско! Татары, башкиры, может, кто еще. А джинны да оборотни — это чтобы нас запугать!

— А если не запугать? — тихо спросил молодой казак Васька. — Если и вправду там людоеды какие-то? Север-то большой, мало ли что там водится…

Мещеряк хотел было сказать что-то резкое, но осекся. Сам он тоже не знал, что думать. Рассказ Тимур-Яна не шел из головы. Слишком уж подробно тот описывал своих чудовищ, слишком уверенно.

— Вот что я вам скажу, братцы, — наконец проговорил Мещеряк. — Атаман решит — что делать. А пока — несите службу, как положено. И языки свои придержите! А то паника пойдет.

— Да она уже идет, — буркнул Григорий Плотник. — Половина города не против отсюда убежать.

Казаки ушли неудовлетворенные. Мещеряк знал — такие разговоры идут не только у них. По всему гарнизону ползли слухи, сомнения, страхи. Даже самые храбрые начинали задумываться — а стоит ли умирать в этой холодной земле, сражаясь не только с людьми, но и с нечистой силой?

А истории обрастали все новыми подробностями. Уже говорили, что кто-то видел ночью над тайгой огромную черную птицу. Что в лесу слышали нечеловеческий вой. Что далекие остяцкие племена бежали на юг, почуяв приближение злых духов. Каждый скрип, каждый необычный звук толковался как знак приближающейся беды.

Торговля практически остановилась. Даже рыбаки боялись выходить на реку — вдруг из пробитой во льду лунки вылезут те самые джинны?

В казачьих семьях начались ссоры. Жены умоляли мужей бросить все и вернуться на Русь. Некоторые грозились, что сами с детьми уйдут, если мужья не одумаются. Плач детей и женские причитания слышались то из одной избы, то из другой.

Даже самые отважные воины теперь не решались выходить за стены острога поодиночке. Дозоры ходили только группами. При малейшем шорохе в лесу хватались за оружие. Несколько раз поднимали тревогу из-за обычных лосей или медведей, приняв их в темноте за невиданных чудовищ.

Тимур-Ян сидел под арестом в холодной избе под крепким караулом. Его кормили, поили, но не допрашивали больше. Он то молчал часами, уставившись в одну точку, то начинал выть и биться головой о стену, то молился на своем языке, раскачиваясь взад-вперед. Караульные шептались, что от одного его вида мороз по коже пробирает.

— Смотрит так, будто насквозь видит, — говорил один из стражников. — И глаза у него… нечеловеческие какие-то. Может, он сам с джиннами знается?

Слухи о том, что татарин одержим злым духом, быстро распространились по городу. Некоторые требовали немедленно его казнить, пока он не навел на город порчу. Другие боялись — вдруг после его смерти джинны придут мстить?

Пороха в городе оставалось совсем мало. И все знали это. Если Кучум действительно идет с огромным войском, да еще с пушками, о которых говорил Тимур-Ян, чем обороняться? Саблями против джиннов? Стрелами против птиц-великанов?

Несколько казачьих семей тайком начали собирать пожитки. Укладывали в мешки самое необходимое. Ждали только знака — и были готовы бежать куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого проклятого места.

Ермак ходил мрачнее тучи. Иван Кольцо пытался его подбодрить, но атаман лишь мрачно качал головой:

— Не в джиннах дело, Иван. Дело в том, что люди поверили. А когда войско боится еще до битвы — это хуже любой нечисти.

Он понимал, что надо что-то делать, но что именно — не знал. Казнить Тимур-Яна? Люди решат, что власти скрывают правду. Отпустить? Скажут, что атаман сам испугался.

По ночам Ермак подолгу стоял у окна, глядя на темные силуэты тайги. Где-то там, в бескрайних степях и лесах, собирал силы его враг. Реальный враг из плоти и крови, но страх перед выдуманными чудовищами оказался сильнее страха перед настоящей опасностью.

Город медленно погружался в оцепенение страха. Улицы пустели, дома запирались на тяжелые засовы еще до наступления темноты. Даже днем Кашлык выглядел полумертвым — редкие прохожие торопливо пробегали от дома к дому, не поднимая головы. На площади, где еще недавно кипела жизнь, теперь гулял только ветер, поднимая снежную позему.

Паника росла с каждым днем, расползалась, как чума, захватывая все новые умы и сердца. И никто не знал, как ее остановить. Город ждал — то ли спасения, то ли погибели, то ли чуда. Но чудес не случалось, а страх все крепче сжимал город в своих ледяных объятиях.