— Кузня уже работает вовсю. Наконечников для стрел наковали уже немеряно. Но Максим прав — дров надо ещё больше. Зимой надо будет делать оружие, готовиться к весне.

Следующие дни прошли в бешеной работе. Я лично проверял каждый амбар, каждую яму с припасами. Организовал вентиляцию в погребах — знал, как важно не дать продуктам сгнить от сырости.

…Однажды утром проснулся я от странной тишины. Выглянул из избы — первый настоящий снег. Крупные хлопья медленно падали с серого неба, покрывая грязь и суету последних недель белым покрывалом. Постоял я, глядя на это великолепие, и понял — успели. Не всё, конечно, как хотелось, но основное сделали.

Мы со старостой пошли проверять последние приготовления. Струги стояли надёжно укрытые, дрова громоздились огромными поленницами возле каждой избы и особенно возле кузни. В амбарах пахло сушёной рыбой, солониной, грибами. В погребах в темноте и прохладе лежали овощи. Казаки уже не ворчали — видели, что зима пришла, и понимали теперь, для чего все эти труды.

…Я смотрел на дымящиеся юрты-бани у берега Иртыша и морщился. Осень уже заканчивалась. До самых последних относительно тёплых дней я упрямо ходил купаться в реке, но теперь понимал — зима уже здесь, рядом, и Кашлыку нужны настоящие бани.

То, что местные называли банями, вызывало у меня лишь грустную усмешку. Небольшие срубы стояли кое-где по городку — несколько брёвнышек в высоту, щели промазаны глиной. Внутри — очаг из камней, на которые плескали воду. Дым валил прямо в помещение, выходя через щели в крыше и стенах. Мылись там по-чёрному — копоть оседала на всём, включая моющихся. Воду носили вёдрами из реки, грели в котлах. Места хватало от силы на троих-четверых человек.

Ещё хуже обстояло дело с юртами-банями. Татары, что жили в Кашлыке до нашего прихода, оставили несколько таких сооружений. Войлочная юрта ставилась прямо на землю, в центре разводили костёр, камни раскаляли докрасна. Потом костёр тушили, вносили чаны с водой, закрывали вход и поливали камни. Получалась паровая баня, но без возможности нормально помыться — только пропотеть. К тому же войлок быстро пропитывался влагой и начинал гнить, источая соответствующий запах.

Существующие банные сооружения едва справлялись с потребностями половины городка. Люди мылись редко, раз в две-три недели, а то и реже. О какой гигиене могла идти речь? А именно грязь и скученность становились причиной эпидемий. Чума, тиф, дизентерия — эти страшные болезни косили целые города.

Поэтому я принял решение — построить настоящие бани. Две большие — одну для мужчин, другую для женщин, чтобы вместить по двадцать-тридцать человек одновременно. И четыре маленькие — для руководства, больных, для рожениц и как резерв. Прикинул расход дров, воды, необходимое количество печей-каменок. Это было бы огромным шагом вперёд.

Самым сложным оказалось убедить Ермака Тимофеевича в необходимости такого строительства. Атаман сначала хмурился, говорил, что не до того, но когда я напомнил ему, сколько народу теряется от болезней, а не от пуль, он задумался. А когда я пообещал, что для него и старшин будет отдельная баня, где можно будет и важные разговоры вести, и отдохнуть — радостно согласился.

Местные татары отнеслись к моей затее с интересом. Они хоть и мылись в своих юртах-банях, но признавали, что русская баня лучше. Особенно обрадовались женщины — перспектива иметь отдельную женскую баню их воодушевила. До сих пор им приходилось ждать особых дней или мыться урывками, когда мужчин не было.

Я знал, что впереди огромная работа. Нужно было не просто построить срубы, но и сделать правильные печи, организовать подачу воды, может быть, даже провести деревянные трубы от реки. Но главное — приучить людей к регулярному мытью, объяснить, что это не блажь, а необходимость. Что чистота — залог здоровья, особенно в условиях сибирской зимы, когда любая болезнь может стать смертельной.

…Скоро в Кашлыке выросла новая постройка — большая баня, что стала сердцем и гордостью всего поселения. Она предназначалась для всех: в определённые часы туда шли мужчины, в иные — женщины и дети, а ещё были особые «карантинные» часы для больных.

Сруб её стоял на каменных валунах и лиственничных чурках, подбитых гравием, с маленькими отверстиями по периметру, чтобы летом свежий ветер гулял под полом, а зимой их можно было закрыть. Размером баня была почти с хорошую избу, и высотой — человеку с поднятой рукой не достать потолка. Внутри делилась она на три части: сначала предбанник-раздевалку, за ним — просторную моечную, а уже дальше — самую горячую, парную. Перегородки сложены из брёвен и щитов, проконопаченных войлоком.

В парной пол был настелен плотной лиственницей с лёгким уклоном, чтобы вода уходила в сливной лоток. В моечной настилали съёмные деревянные решётки, под которыми лежала глина и гравий для стока. Двери делали низкие, чтобы жар не уходил, и через маленький тамбур человек попадал в тепло.

Средние, квартальные или артельные бани будут проще: меньше размером, по семь — восемь шагов в длину и ширину, вмещать с полтора десятка человек, максимум два десятка. Там предбанник будет теснее, а моечная и парная совмещены, только у печи поставим перегородку-ширму. Всё остальное — по тем же правилам, только камней и воды требовалось меньше, а воду чаще носить ведрами.

Сердцем каждой бани является печь-каменка. Ее надо ставить её «по-чистому», с дымоходом, а не по-чёрному.

Так устроенные бани стали для Кашлыка не только местом мытья, но и символом нового порядка — чистоты и силы.

Серые облака низко висели над тайгой, когда последний из пострадавших наконец перестал биться в судорогах. Айне отерла пот со лба и медленно поднялась с колен, где провела последние часы, удерживая мужчину от того, чтобы он не покалечил себя во время приступа. Мерячение отступило. Хотя временно, она это знала наверняка.

Молодая шаманка огляделась. В их маленьком поселении на берегу реки царила тишина — не та спокойная тишина, что бывает после бури, а тяжелая, больная. Женщины сидели у своих чумов с пустыми глазами, мужчины двигались медленно, словно старики, хотя многим едва исполнилось тридцать. Дети почти не играли — сил оставалось слишком мало.

Айне сжала в руке свой шаманский посох, украшенный перьями и костями. Духи шептали ей уже несколько ночей подряд, и теперь она знала — если ничего не предпринять, следующая волна мерячения может стать последней для их народа. Болезнь, что заставляла людей повторять чужие движения и слова, терять себя в безумном подражании, становилась все сильнее с каждым разом.

Старый Мункачи, глава поселения, сидел у центрального костра, поправляя тлеющие угли. Его морщинистое лицо казалось высеченным из темного дерева, глаза смотрели устало. Айне подошла к нему решительным шагом.

— Мункачи, — голос девушки звучал тверже, чем она ожидала. — Я знаю, что делать.

Старик поднял на нее взгляд. В его глазах мелькнула искорка надежды, тут же погашенная привычным скептицизмом.

— Что ты можешь знать, девочка?

— Я ухожу, — просто сказала Айне. — Но вернусь.

Мункачи резко выпрямился, его седые брови сошлись на переносице.

— Куда ты уходишь?

Айне покачала головой, длинные черные волосы скользнули по плечам.

— Пока не скажу. Далеко.

Старик встал, опираясь на посох. Несмотря на возраст, он все еще был выше девушки на голову.

— Что ты задумала? — его голос стал жестче. — Скоро зима, первый снег может выпасть через несколько дней. Ты погибнешь в тайге одна!

— Не погибну.

— Куда ты собираешься? — Мункачи схватил ее за плечо, но Айне мягко высвободилась.

— Не скажу, — повторила она. — Если расскажу, ты попытаешься меня остановить. А если меня остановят, поселение не переживет зиму.

В ее темных глазах горела такая уверенность, что старик невольно отступил.

— Духи указали тебе путь? — тихо спросил он.