— На вот, сотник, — протянул он самый большой кусок Черкасу. — Поешь. До ночи еще грести и грести.

Они жевали молча, запивая хлеб речной водой, которую черпали прямо ладонями. Вода была ледяная, с привкусом снега и тины, но другой не было.

— Расскажи-ка, Кондрат, — попросил вдруг Черкас, — как ты к Ермаку попал? Что-то не припомню.

Великан улыбнулся, отчего его широкое, обветренное лицо стало почти добродушным.

— А просто было. Разбойничал я на Волге, с ватагой одной. Поймали нас царские стрельцы, вели на плаху. А тут Ермак Тимофеевич мимо идет со своими казаками. Посмотрел на меня и говорит воеводе: «Отдай мне этого медведя. В Сибири такие пригодятся.» Воевода поспорил было, да где ему с Ермаком тягаться. Так и остался я жив. А теперь вот… — он обвел рукой снежную пустыню вокруг, — теперь вот Сибирь покоряем.

Река делала плавный поворот, и ветер ударил им в лица с новой силой. Микита закашлялся, прикрывая рот ладонью. Кашель был сухой, надсадный.

— Не заболей мне тут, — строго сказал Черкас. — Путь еще долог.

— Не заболею, — уверенно сказал Микита. — Чувствую.

Они плыли дальше в молчании, каждый думая о своем. Черкас вспоминал лицо Ермака, когда он отправлял их в этот поход за помощью. «Надежда ты наша, Черкас, — говорил атаман. — Ежели подмогу приведешь — быть нам хозяевами всей Сибири. А ежели нет…» Он не договорил тогда, но все понимали — «ежели нет», то костям казацким белеть в сибирских снегах.

К вечеру снег прекратился, но холод усилился. Вода у берегов уже схватывалась тонкой корочкой льда. Пришлось искать место для ночлега. Нашли небольшой островок посреди реки — безопаснее, чем на берегу, где могли подстерегать и дикие звери, и лихие люди.

Кондрат развел костер, долго высекая искры из огнива. Дрова были сырые, дымили нещадно, но все же давали хоть какое-то тепло. Трое казаков сидели вокруг огня, протянув к нему озябшие руки.

— Знаете что, братцы, — вдруг сказал Черкас. — Не зря мы ездили. Пусть отказали нам и Строгановы, и царь-батюшка, но теперь они знают о нас, о Ермаке, о Сибири. Слово сказано, а оно, как стрела пущенная — назад не воротишь. Придет время, вспомнят они о нас. И помощь пришлют. Может, не к зиме, может, к лету, но пришлют.

Микита кивнул, кутаясь в свой тулуп:

— Ты прав, сотник. Ермак Тимофеевич тоже так скажет. Он у нас не из тех, кто сдается.

Ночь опустилась на реку черным покрывалом. Где-то далеко выл волк, и ему отвечала стая. Казаки по очереди дежурили у костра, подкидывая дрова и следя, чтобы огонь не погас. Утром их ждал новый день пути, новая борьба с холодом и течением, новые версты до Кашлыка, где их ждал Ермак со своим войском.

А пока они просто плыли — трое русских казаков в маленькой лодке посреди бескрайней сибирской реки, упрямо пробиваясь сквозь начинающуюся зиму к своей цели, к своей судьбе, к своей истории.

Холодный ветер с Иртыша продувал насквозь мой кафтан, когда я стоял на берегу и смотрел, как казаки тащили очередной струг подальше от воды. Иней на траве напоминал — зима не за горами.

— Тащите выше, братцы! — кричал я, помогая десятку казаков волочить тяжёлое судно. — До самого вала довести надобно!

Струги вытаскивали уже третий день. Большую часть просто вытягивали на берег — места в городе для всех не хватило бы. Только самые лучшие и новые затащили за частокол. Днища переворачивали, чтобы снег и влага не портили дерево, подкладывали брёвна, накрывали еловым лапником.

Ермак отдал приказ готовиться к зимовке основательно.

— Андрюха, Степан! — окликнул я двоих казаков. — Берите ещё пятерых и в лес за дровами. Видите вон ту поляну за холмом? Там сухостой валить будем.

Степан скривился.

— Опять дрова? Максим, да мы уж третью гору сложили возле кузни!

— Мало будет, — отрезал я. — Зимой кузня работать будет без остановки. Стрелы ковать надо, части для самострелов, и другое. А для этого уголь жечь придётся день и ночь. Уйму дров надобно!

Казаки переглянулись и нехотя пошли собирать товарищей. Понимал я их недовольство — работы и так хватало, но без запасов зимой придется тяжко.

К полудню вернулся отряд, посланный к местным остякам для обмена.

— Ну как? — спросил я, подходя к лодкам.

— Выменяли, что смогли, — ответил старший группы. — Сушёная брусника, морошка, клюква. Кедровых орехов много. За топоры и ножи отдали.

— Хорошо! — обрадовался я. — Это от зимней хвори спасёт. Все надо каждый день по горсти ягод съедать зимой, обязательно!

Затем я пошёл проверить, как идут дела с заготовкой рыбы. На берегу Иртыша стояли целые ряды вешал, где сушилась и вялилась рыба. Старый казак Тимофей Панов руководил процессом — он рыбачил всю жизнь, ещё до того, как в отряд Ермака попал.

— Как улов? — спросил я.

— Да вон, гляди, — махнул он рукой на вешала. — Стерляди наловили вчера знатной, осетра трёх взяли. Щуки полно, карасей, лещей. Часть солим, часть вялим. К зиме тысячи рыбин заготовим, если так пойдёт.

— Соли хватает?

— Пока да, но надо бы ещё. У местных еще выменять можно.

В самом Кашлыке работа кипела. Бывшая столица Кучума постепенно превращалась в русскую крепость. Чинили стены, строили новые избы для казаков. Я настоял на постройке большого амбара для зерна — хотя земледелие здесь было слабо развито, но кое-что выращивали. Удалось собрать немного ржи, проса и овса с полей вокруг города. Всё ссыпали в глубокие ямы, обложенные брёвнами и берестой.

Вспомнил я и про овощи. Репы и брюквы у местных оказалось достаточно. Лука и капусты тоже набрали. Всё это складывали в погреба и ямы, перекладывая соломой.

Особенно я гордился тем, что организовал заготовку грибов. Многие казаки сначала смеялись — дескать, не бабское ли это дело, грибы собирать? Но когда объяснил, что зимой грибная похлёбка спасёт от голода, и что сушёные грибы места мало занимают, а пользы много дают, согласились. Теперь в амбарах висели связки белых, подосиновиков, опят.

Труднее всего оказалось с мёдом. Местные остяки и татары пчеловодством почти не занимались — климат суровый. Но дикого мёда в дуплах находили. За неделю поисков удалось выменять всего три небольших бочонка. Мало, катастрофически мало для трёхсот казаков на всю зиму, хотя, все-таки, кое-что.

К концу октября мы со старостой Тихоном Родионовичем организовали забой скота. Животных, что достались нам после взятия города, берегли до последнего. Теперь пришло время. Забили две трети — оставили только молодняк и маток для разведения. Мясо солили в больших бочках, часть развешивали для вяления. Работа эта грязная и тяжёлая, но необходимая.

Вечером собрались мы с атаманами в большой избе на совет. Ермак сидел во главе стола, задумчиво поглаживая бороду.

— Ну что, Максим, как наши запасы? — спросил он.

Встал я, оглядел собравшихся:

— Дров заготовили надолго. Железа хватит, но надо ещё добывать. Досок напилили достаточно для починки стругов, строительства и оружия. Сушим их для самострелов. Продовольствия… если ничего не случится, до весны тоже хватит. Рыбы насушили и насолили, мяса — туш тридцать засолено и завялено. Зерна мало, на три месяца от силы. Овощей — репы, брюквы, капусты — должно хватить. Ягод сушёных мешков двадцать, орехов кедровых — десять. Соли осталось мало, надо срочно добывать, это беда.

Матвей Мещеряк вздохнул:

— Казаки уже ропщут, Максим. Говорят, что их как каторжных гоняют. Дрова таскать, рыбу чистить, ягоды сушить — не ратное это дело.

— А подохнуть от голода зимой — ратное? — ответил я. — Здесь зима не как на Дону или Волге. Здесь морозы страшные бывают, снега по пояс. Без запасов не выживем!

Ермак поднял руку, призывая к спокойствию:

— Максим дело говорит. Я помню зимовку на Яике пять лет назад — чуть не померли все от голода, потому что осенью поленились запасов достаточно делать. Пусть ропщут, но работают. Весной спасибо скажут.

Тихон Родионович добавил: