Это было самым неожиданным признанием в любви из всех, какие Мартин слышал за свою жизнь. И самым необходимым. Оказывается, эти слова Лэа, или любые другие, в которые она вложила бы тот же смысл, были нужны ему, как воздух. Мартин и правда почувствовал себя так, будто до этого не дышал. Настолько ему сейчас стало… хорошо. Легко. И очень правильно.

Он даже не слишком задумался над тем, что Лэа предлагала. Уехать в Москву? Конечно! Насовсем? Да запросто. Лэа сказала самое главное: он — единственный, кто нужен. Вот почему она сегодня не испугалась кафарха. Не стала спрашивать о Виолет. И ясно, почему она считала этот разговор таким важным, важнее, чем Заноза, чем вообще все. Потому что… она поняла, что любит. Поняла по-настоящему. То есть, нет, неправильное слово. Тут нужно не «поняла», а «почувствовала». Лэа любит его. Это и есть все необходимые слова. А любовь, она же огромна, она захватывает. Мир либо включается в нее, окружается ею, становится ее частью, либо уходит на второй план, превращаясь в лучшем случае в декорацию…

Кровавая маска исчезла с лица Занозы, испарилась с бледной до прозрачности плоти. Глаза сверкнули синим, будто подсвеченные изнутри. Скрюченное тело развернулось пружиной, но Мартин успел раньше. Прыгнул вперед, поймал, всем весом придавил к земле. Тут же отдернул голову, уворачиваясь от щелкающих клыков, чуть не оглохнув от громкого, угрожающего рычания.

— Нельзя! Нельзя кусаться! Фу! — от радости, что все закончилось, мозги работать перестали, вот и орал первое, что приходило в голову. Если б Заноза не вырывался, если б его не нужно было удерживать изо всех сил, Мартин свалился бы тут же, рядышком, от смеха и облегчения. Хорошо еще, что в Занозе пока слишком мало крови, чтобы освободиться.

— Кровь давай! — прижимая бьющегося упыря локтем и коленями, он, не глядя протянул руку.

Виолет и Лэа, обе одновременно попытались сунуть ему в ладонь по бутылочке. Мартин схватил первую попавшуюся, зубами выдернул пробку, влил кровь в Занозу. Схватил другую бутылку.

На третьей клыки щелкать перестали, глаза больше не сверкали лазерными вспышками, и когда бутылка опустела, Заноза очень сердито, но абсолютно нормальным голосом попросил:

— Слезь с меня. На мне только девушкам лежать можно.

— Мне позвать мисс дю Порслейн? — уточнил Мартин, поднимаясь.

— Не согласится, — Заноза сам дотянулся до корзинки, вытащил очередную бутылочку и опустошил ее одним завораживающим глотком. Потом сфокусировал взгляд на вампирше и удивленно моргнул: — мисс дю Порслейн? Что вы тут делаете в таком виде?

В умении задавать нелепые вопросы в диких ситуациях, он мог дать фору кому угодно.     

— Лэа, — Мартин предоставил возмущенной и голодной Виолет самой объясняться со спасенным ею рыцарем, — давай еще раз. Мы уедем в Москву, и ты забудешь про Погорельского? Или ты забудешь про него, если я стану человеком? Или ты просто про него забудешь, а Москва и мой отказ от кафарха — это то, чего тебе хотелось бы?

Он не за это зацепился, а за слова «Занозу к себе заберем». Странно, казалось бы, не в них была суть. Они стали заусеницей, маленькой, почти неощутимой, но, зацепившись за них, радость от признания Лэа, от ее желания быть вместе, надорвалась и как-то… перекосилась, что ли. Заноза — не игрушка, не собака, не ребенок. Его нельзя «забрать» или «оставить».

Не в Занозе дело. В Лэа.  

В том, что Заноза не единственный, кого она воспринимает, как вещь, которой вправе распоряжаться.

Любит. Ценит. Будет беречь и защищать. Ничего не пожалеет, чтобы этой вещи было хорошо. Только доверять не станет, не сможет, даже не поймет, что это такое — доверие. 

— Нет, ну не просто, — Лэа нахмурилась, — Мартин, не начинай, а? Я скучала по тебе. Я же сказала… все уже сказала.

Да, ей всегда трудно было говорить о чувствах. Всегда казалось, что это слабость. А может, и не казалось. Мартин и сам не помнил, когда в последний раз признавался в любви к Лэа самой Лэа, а не Занозе. Не считать же тот злосчастный вечер в Алаатире.

Лэа не может брать, не отдавая. Не умеет принимать подарки. Не верит в них. Все снова упирается в это: в неумение верить и доверять. Она должна отдать что-то взамен на отказ от Тарвуда, отказ от кафарха, взамен на то, что Мартин будет с ней. Не примет его просто так. Никогда.

А отдавать ей нечего, кроме этого смертного, который ей и самой уже не нужен. 

Если бы только она поверила, хоть раз смогла бы поверить, все могло бы быть по-другому. 

— Ты делаешь уступку, и я делаю уступку, — сказала Лэа. — Твоя демоническая часть дорога тебе, хоть она тебя и убивает. Очень дорога. Я знаю, Мартин. Понимаю. Если ты откажешься от того, что так для тебя важно, я тоже откажусь. От такой же важной вещи. Это честно, — она протянула ему руку, как будто предлагая скрепить сделку, — все поровну, да?

— Погорельский — важная вещь? — спросил Мартин, улыбаясь.

— Конечно, важная.

— Он тебе нужен?

— Конечно, нужен. Не так как ты. Меньше. А я нужна тебе больше, чем твой демон.  

— Погорельский — важная вещь, он нужен тебе и он человек, — нет, улыбаться больше не получалось, хоть Мартин и старался. — Ну, так, Лэа, получается, что у тебя все уже есть. Пользуйся.

Краем глаза, стоя к ним вполоборота, он видел Занозу и Виолет в его плаще. Оба вампира старательно не смотрели в их с Лэа сторону. И, наверняка, слышали каждое слово. А Заноза еще и чувствовал все. Каждую эмоцию.

Спросить бы у него, Лэа сейчас так же больно? Но и так понятно, что нельзя и сравнивать. Лэа хуже. Она за свои двадцать восемь лет в первый раз призналась в любви. Она всю жизнь боялась боли, которая может последовать за признанием. И ничего, кроме боли, не получила.

Но как по-другому? По-другому — это та же боль, только растянутая во времени. Прежний Мартин согласился бы на это, был бы рад, выискивал бы в той боли, ноющей, бесконечной, крохи радости и убеждал себя, что так и должно быть. И верил бы сам себе. Нынешний Мартин научился рассуждать как обчитавшийся романов семнадцатилетка. Все или ничего. И решать лучше сразу. Одним ударом.

Демоны тоже не чужды милосердия. Демоны, которых старательно воспитывают выросшие на комиксах вампиры. 

Алекса из города так просто не отпустили. Наверное, не каждый день на Тарвуде стирали с лица земли городские кварталы, и не каждый день незнакомые ирландцы приносили в замок бессознательную правительницу острова. События сочли из ряда вон выходящим, и долгие два часа донимали его вопросами. Больше похожими на допросы. Начал дворецкий княгини, продолжил начальник полиции, полковник Табриз, позже к нему присоединился командир гарнизона Мейцарк, тоже, кстати, полковник. Мейцарк, к счастью, был свидетелем основных событий, к тому же, знал всех участников, и за десять минут смог внести в ситуацию больше ясности, чем Алекс за два часа. Ну, а потом пришел Мартин (к тому моменту Алекс уже знал, что «Мартин» — это имя, а фамилия у него Фальконе, но как привык называть, так и продолжил)  и рассказал, как все было на самом деле.

Алекс слушал с не меньшим интересом, чем оба полковника. 

— Я не могу понять одного, — заметил Мартин под конец, — Заноза бил эмоциями по площадям, накрыло всех, кроме меня, так почему ты не убежал, как остальные?

— Но ведь со мной были леди, — удивился Алекс.

— Зеш, — сказал Мартин. — Ты что, англичанин?

Странный вывод. В высшей степени странный.

— Я ирландец, — ответил Алекс с достоинством.

— Хрен ли разницы?

Алекс учел вопиющее непонимание Мартином политической и национальной ситуации в Соединенном Королевстве, и не стал вдаваться в подробности.  

Между прочим, леди, которых он защищал — Лэа и Калимма — тоже не поддались страху, но почему-то это ни у кого удивления не вызвало. Конечно, Лэа — ирландка, с ней все понятно, но леди Калимма вполне могла испугаться. Однако и у нее никто не спрашивал, почему она не убежала.