Тело тащили за ворот, и затылок несколько раз глухо ударился о промёрзшие комья земли. Один сапог остался в борозде; помощник вернулся только затем, чтобы выдернуть его и бросить следом. Никто из стоявших у кристаллов не повернул головы надолго — за задержанный взгляд здесь тоже можно было получить кнутом.

Гринька увидел.

Корней тоже увидел, как мальчишка после этого прижал ладони сильнее, будто хотел сделать свою работу за двоих.

— Не геройствуй! — бросил Корней, когда надсмотрщик отвернулся.

— Я могу.

— Можешь умереть быстрее. Вот это точно.

Гринька зло дёрнул подбородком, но одну руку всё-таки убрал на два вдоха.

Марфа вечером сказала Корнею спасибо не за совет, а за то, что не стал говорить с мальчиком мягко.

— Мягко он слышит как жалость.

— В его возрасте я слышал так же.

— И много пользы?

— Как видишь, дожил до седины.

— Значит, немного.

Они ели жидкую похлёбку, сидя у стены барака. Гринька спал, привалившись к материнскому плечу, и даже во сне держал миску двумя руками.

* * *

Слухи на поля приходили вместе с телегами.

Охрана говорила одно, возчики — другое, новые рабы — третье. За один месяц Корней услышал пять историй о человеке из Механоса.

В первой это был беглый раб, который научился колдовать и сжёг эльфийский отряд одним взглядом.

Во второй — дворфский голем с человеческим лицом.

В третьей — магистр, поссорившийся с другими магистрами и решивший собрать собственных рабов.

В четвёртой — мёртвый человек, которого таскали по городам, чтобы пугать эльфов.

В пятой — спаситель, обещавший открыть все клетки до весны.

Последняя история нравилась людям больше всего и потому раздражала Корнея сильнее остальных.

— Кто обещал? — спросил он у нового парня, который повторял её вечером.

— Люди говорят.

— Какие люди?

— Из Механоса.

— Имена есть?

— Нет.

— Значит, обещания тоже нет.

Парень обиделся.

— Старик, тебе что, надежда мешает?

— Нет. Мешает, когда из-за неё человек завтра держит руки на кристалле дольше, потому что уверен: послезавтра придут спасать.

Марфа слушала со своей лавки.

Позже, когда остальные улеглись, она спросила:

— А сам ты не думаешь, что это может быть он?

Корней долго не отвечал.

Лекс ушёл от них слишком давно. В памяти он оставался худым, упрямым, с чужими вопросами и привычкой смотреть на сломанную вещь так, будто она обязана объяснить, почему сломалась. Человек из слухов убивал магов, воскресал, покупал города и разговаривал с богами.

— Не знаю, — сказал Корней.

— Похож по упрямству.

— Половина дураков в мире упрямая.

— А вторая половина?

— Ещё не успела стать старой.

Марфа тихо рассмеялась, чтобы не разбудить Гриньку.

Корней тоже улыбнулся. Потом перестал.

— Если это он, пусть сначала доживёт до завтра. Мы своё сделаем сами.

* * *

Через три дня Марфа не вышла на утренний развод.

Не потому, что сдалась. Ночью у неё поднялся жар, и к рассвету она едва стояла. Гринька хотел остаться рядом, но надсмотрщик схватил его за ворот.

— Рабочий?

— Она больная!

— Значит, вечером увидишь, живая ли.

Корней успел встать между ними раньше, чем мальчишка полез с кулаками.

— Я возьму его ряд ближе к себе.

— Ты возьмёшь только свой ряд, старый.

— Тогда он сорвёт норму. Тебе потом объяснять писарю.

Это подействовало лучше жалости. Помощник Хрыча плюнул и переставил Гриньку на соседний к Корнею кристалл.

На работе мальчишка дважды пытался вырваться обратно к бараку. Корней не уговаривал.

— Вечером придём. Сейчас если получишь кнутом и свалишься, ей станет легче?

Гринька стискивал зубы и работал.

К обеду его руки начали дрожать. Корней подвинул ногой ржавую скобу так, чтобы цепь мальчишки коснулась железа. Старый приём всё ещё помогал немного отводить холод — не чудо, всего лишь пара лишних минут до онемения.

— Не смотри вниз, — сказал он. — Дыши.

— Я дышу.

— Тогда делай это тише. За двоих сопишь.

Гринька фыркнул. Значит, ещё мог злиться.

Марфа к вечеру была жива. Жар не прошёл, но она уже сидела, завернувшись в чужую куртку. Кто-то принёс ей тёплой воды. Кто-то отдал половину луковицы. Ни один из этих людей не называл себя сопротивлением.

На следующее утро Марфа снова попыталась встать.

Корней посадил её обратно.

— Сегодня лежишь.

— А норму кто?

— Не твоя забота.

— С каких пор?

— С тех пор как ты не можешь дойти до двери.

Она выругалась, но осталась.

* * *

Хуже всего были не удары и не холод. Хуже становилось считать исчезнувших.

После Семёна осталась треснувшая миска, деревянная ложка и полоска ткани, которой он обматывал больное запястье. К вечеру миску замазали глиной и выдали новому человеку, ложка ушла в соседний ряд, ткань Марфа выстирала и разрезала на две подкладки под кандалы. Никто не делал этого из жестокости. На Седьмом участке вещи не хоронили вместе с мёртвыми — слишком мало было вещей и слишком много становилось мёртвых.

Корней вдруг понял, что лучше помнит кашель Семёна, чем его лицо. Тогда он несколько раз повторил имя про себя. Не молитву и не клятву. Просто имя, пока оно снова не стало принадлежать человеку, а не освободившемуся месту на нарах.

Семёна унесли. Молодую женщину из третьего ряда перевели ночью, и никто не знал, куда. Парень, рассказывавший о спасителе из Механоса, через неделю перестал вставать после смены; ещё через два дня его место занял другой.

Корней больше не спорил со слухами, а просто спрашивал источник.

Иногда источник был настоящий. Один возчик видел в Механосе людей, которые не прятались от эльфов. Другой слышал о большом бою в горах и множестве могил. Третий уверял, что беглый раб лежит мёртвый в стеклянном гробу.

Все три истории могли относиться к одному человеку. Или к трём разным. Или ни к одному.

Корней не позволял себе решать.

Зато он точно знал другое: утром дадут половину ковша воды; Гриньке надо поменять тряпку под правой кандальной дужкой; Марфе оставить кусок хлеба до ночи; у пятого кристалла в их ряду есть трещина у основания, и возле неё руки немеют быстрее.

Этого знания хватало на день.

Вечером Гринька спросил:

— Если тот человек правда придёт, что ты ему скажешь?

Корней посмотрел на него.

— Сначала спрошу, принёс ли еду.

— А потом?

— Потом посмотрю, кто он такой.

— А если это Лекс?

Имя прозвучало слишком прямо.

Марфа перестала штопать рукав.

Корней провёл ладонью по бороде.

— Тогда тем более сначала посмотрю.

— Ты не веришь?

— Верить можно в то, что помогает встать. А узнавать человека надо глазами.

Гринька нахмурился, будто ответ был недостаточно красивым.

— Я бы поверил.

— Вот когда доживёшь до моей бороды, будешь верить как хочешь.

— У меня такой не будет.

— Тогда тебе вообще тяжело придётся.

Марфа всё-таки рассмеялась.

* * *

Последний день Ингвара начался с ветра. Он гнал по полям ледяную крупу и забивал ею канавы. Кристаллы звенели выше обычного, и звук стоял над участком, как натянутая струна.

Корней работал рядом с Гринькой. Марфа была через ряд и уже держалась на ногах, хотя лицо оставалось бледным.

К полудню помощник надсмотрщика велел перейти на следующий кристалл раньше, чем свет в первом выровнялся. Корней увидел, что Гринька пошатнулся.

— Руку убери.

— Увидят.

— На два вдоха.

Мальчишка послушался.

Кнут щёлкнул в другом конце участка. Кто-то закричал. Колокол молчал.

Корней приложил ладони плотнее и почувствовал, как холод поднимается к локтям.

Слухи могли быть правдой. Могли быть ложью. Где-то, возможно, жил человек, которого они знали. Где-то, возможно, люди уже готовились менять мир.

Но здесь ничего не изменилось.