Лекс положил список на скамью.

— Ты действительно веришь, что кто-то слышит?

— Да.

Серафима ответила без паузы и не требовала от Лекса верить вместе с ней.

— И что он делает? — спросил Лекс. — Чинит механизм за тебя? Отводит стрелу? Подсказывает, где ошибка?

— Нет. Если я плохо заточу инструмент, молитва не исправит кромку. Если не принесу бинт, бог не соткет его из воздуха. Вера не освобождает от работы.

— Тогда зачем она?

Серафима провела ладонью по краю наковальни.

— Чтобы в тот день, когда работа кажется бессмысленной, всё-таки поднять молот. Чтобы человек, который потерял сына, мог утром открыть дверь мастерской. Чтобы раб не считал себя скотом только потому, что хозяин повторяет это каждый день. Ты называешь это привычкой, опорой, смыслом. Я называю верой.

Лекс сел.

— А меня ты куда в это помещаешь?

— Куда ты сам полез, — сказала она. — Между людьми и тем, чего они боятся.

— Очень духовно.

— Я стараюсь говорить понятнее инженеру.

Он усмехнулся.

— Я не хочу, чтобы люди думали: пришёл Лекс — теперь можно не думать самим.

— Я тоже.

— Но на площади уже поют, что я поведу их.

— Потому что вчера ты повёл.

— И двадцать три человека не вернулись.

Серафима не отвела глаза.

— Поэтому я сегодня начала речь с них.

Несколько секунд слышно было только тихое потрескивание кристалла.

— В старых историях, — продолжила она, — герой всегда знает, что делать. В жизни это ложь. Мне нужен не такой герой. Мне нужен образ, после которого человек спрашивает: «Если он смог отказаться от цепи, что могу сделать я?»

— Это всё равно опасно.

— Конечно. Вера вообще опасна. Сталь тоже. Огонь тоже. Ты ведь не выбрасываешь горн только потому, что можно сжечь дом.

— Я ставлю правила безопасности.

— Вот и ставь.

В дверь вошла Айрин. Она остановилась, услышав последние слова.

— Правила безопасности для религии? Я хочу присутствовать.

— Поздно, — сказал Лекс. — Мы уже дошли до огня и дома.

Серафима посмотрела на неё серьёзнее.

— Люди приходят молиться за него. Я не хочу их выгонять.

— И не надо, — ответила Айрин. — Но я не хочу через месяц увидеть, как больному вместо лекаря советуют коснуться жетона с именем Лекса.

— Я тоже не хочу.

— И чтобы его слова переписывали как откровения.

— Некоторые уже переписывают.

Лекс застонал.

— Какие?

— «Не знаю — не половина да». Кто-то услышал от дворфа.

— Это вообще правило Грыма.

— Тем хуже для будущих богословов, — сухо сказала Айрин.

Серафима рассмеялась первой. Напряжение до конца не ушло, но разговор перестал быть спором о праве одной стороны существовать.

Они договорились лишь о границах: молитвы добровольны; имя Лекса нельзя ставить в обряд как имя бога; помощь раненым, еда, ткань и работа важнее пожертвований на символы; любое утверждение о «знаке» Серафима обязуется называть верой или толкованием, а не знанием.

— Этого хватит? — спросила она.

— Нет, — ответила Айрин. — Но для начала — да.

Лекс поднялся.

— Прекрасно. Теперь у моей религии есть правила, хотя религии у меня нет.

— Не льсти себе, — сказала Серафима. — Пока у тебя только проблемы.

— Вот в это я верю без доказательств.

* * *

К вечеру небо изменилось.

Сначала над северными крышами появилась тонкая зелёная полоса. Лекс принял её за отражение магических фонарей в низкой облачности, но полоса поднялась выше, раздвоилась и протянулась через половину неба. Затем рядом возникла синяя, за ней фиолетовая.

Шум на площади начал стихать, люди один за другим поднимали головы.

Ленты света двигались медленно, без звука, то собираясь в широкие дуги, то рассыпаясь на тонкие струи. На Земле Лекс видел северное сияние один раз и хорошо помнил, как обычное физическое явление превращало толпу взрослых людей в молчаливых детей. Здесь эффект оказался сильнее: никто вокруг не знал, где заканчивается природа и начинается эфир.

Браслет на запястье показал небольшой, неопасный рост фонового отклонения. Лекс проверил показание ещё раз, сменил положение руки и сравнил с утренней отметкой: изменение было реальным, причина — неизвестной.

Он именно так и сказал, когда Серафима подошла к нему.

— Браслет видит изменение?

— Да.

— Значит, это эфирное явление.

— Значит, рядом изменился параметр, который браслет умеет измерять. Это не одно и то же.

Она посмотрела вверх.

— Мне кажется, это знак.

— Чего?

— Не знаю.

Ответ удивил его больше, чем уверенная проповедь.

— Тогда почему знак?

— Потому что я жрица. Мы профессионально ищем смысл там, где его никто не подписал.

Лекс усмехнулся.

— Дорожный жрец сказал примерно то же про профессиональную деформацию.

— Он ворует хорошие мысли у других культов.

Рядом пожилая служительница Лирны опустилась на колени и тихо прочла молитву о воде и спокойной дороге. Несколько человек повторили за ней. Другие приложили ладони к груди. Кто-то просто смотрел.

В толпе прозвучало:

— Кователь отвечает!

Ему ответили:

— Это Лирна!

— Вельгар показывает путь!

— Да вы все пьяные, это просто небо!

Последняя реплика вызвала одновременно смех и ругань, и Лекс был почти благодарен неизвестному скептику. Серафима повернулась к нему.

— Я не скажу, что сияние связано с тобой.

— Спасибо.

— Но не потому, что ты запретил, а потому, что я этого не знаю.

— Ещё лучше.

— Не радуйся. Я всё равно думаю, что события вокруг тебя редко остаются только событиями.

— Думать можно.

— Вот и договорились.

Айрин подошла с другой стороны. Она услышала последние слова.

— О чём договорились?

— Что Серафима имеет право думать.

— Щедро.

— Сегодня все очень остроумные.

Серафима помолчала, потом заговорила уже без улыбки:

— Мне нужно обсудить молитвы.

Айрин насторожилась.

— Какие именно?

— Люди приходят в часовню. Просят молиться за Лекса. Некоторые приносят железные жетоны с его именем. Я не могу выгнать их только потому, что ему это неприятно.

— Но можешь не ставить его имя рядом с именем бога.

— Могу. И не ставлю.

— И не говорить, что он избран.

— Я могу говорить, что верю в это, если ясно называю это верой.

Айрин посмотрела на Лекса.

— А ты?

Он не хотел становиться судьёй чужой молитвы так же сильно, как не хотел становиться её предметом.

— Молиться за меня — их дело. Молиться мне — нет. И никаких обязательных сборов, клятв моим именем или обещаний, что я кого-то спасу, потому что «так решено свыше».

— Согласна, — сказала Серафима.

Айрин не сразу ответила.

— И если человек не хочет участвовать, никто не будет называть его трусом или неверным.

— Согласна.

— Тогда я не стану мешать тем, кому нужна молитва.

Ни одна из них не выглядела победительницей, и Лекса это устраивало.

Сияние тем временем стало ярче, но браслет показывал всё тот же умеренный рост. Никакого сигнала опасности, никакой понятной связи с древними устройствами. Только неизвестное явление над городом, которому несколько тысяч людей уже придумывали объяснение.

Тогда рядом появился Клык, слишком спокойный для человека без новостей.

— Наш серый ушёл с площади.

— Куда?

— Сначала к кожевникам. Потом через прачечный двор. Дважды проверял хвост. Неплохо проверял.

— Вы не потеряли?

— Нет.

— Куда пришёл?

— В пустой склад у северной стены. Там его ждал второй человек.

— Взяли обоих?

— Второй ушёл раньше, чем мы закрыли выход. Первый у нас.

— Почему не задержали второго?

— Потому что я хотел знать, куда он пойдёт.

— И?

— Потеряли у канатных рядов.

Клык произнёс это без оправданий.

— Значит, сеть остаётся.

— Разумеется.