Астахов кивнул.

- А второй вопрос такой, - произнес он. - Что вы будете делать дальше?

- Работать в районе, - ответил я.

- Всю жизнь?

- Не знаю, товарищ полковник.

Он поглядел на меня очень внимательно.

- Ковалёв, вам двадцать два года. У вас впереди лет пятьдесят.

Он помолчал.

- И я вам скажу то, чего вам никто не скажет, - серьезным тоном произнес он. - Мины кончатся.

Я поглядел на него.

- Не через год и не через десять, - договорил он. - Через двадцать пять или тридцать. Их снимут, и работа кончится.

- И что тогда?

- А тогда останется то, что вы умеете на самом деле, - ответил Астахов. - А умеете вы не мины снимать. Мины снимать умеют тысячи.

Он застегнул шинель.

- Вы умеете сделать так, чтоб человек не спешил. Это, Ковалёв, редкая вещь, и она нужна не только в сапёрном деле.

Он подал руку.

- Подумайте об этом лет через десять. Раньше не надо, раньше вы не поймёте.

***

В Орёл я вернулся четвёртого октября сорок шестого года.

Была осень, третья в мирное время и четвёртая в этой жизни.

На вокзале меня встречал Ткаченко.

- Товарищ младший лейтенант, с приездом, - окликнул он.

- Здорово, Ткаченко. Как тут?

- Нормально, - доложил он. - Группа теперь шестьдесят четыре человека. Двое новых из Гнилиц, Никита Фомич привёл.

Мы пошли по перрону.

- И вот ещё, - прибавил он. - Заявок пришло сорок одна за сентябрь.

- Многовато.

- Много, - согласился он. - Только их теперь не триста сорок две, а сто девять всего. Мы за год двести с лишним закрыли.

Я остановился.

- Сколько закрыли?

- Двести тридцать три, - он поглядел на меня. - Я считал. Вы ж велели считать.

Мы вышли с вокзала.

Орёл стоял в лесах: восстанавливали вокзальную площадь, и по всей улице лежали штабеля кирпича, и работали женщины в ватниках.

Где-то за этими домами, в двенадцати кварталах между двух рек, три года назад человек по фамилии Хальм заложил в стену школы заряд с часовым механизмом, и старшина Гурьев нашёл его в октябре, за две недели до того, как в школу въехал госпиталь на сто двадцать коек.

Где-то в этом городе до сих пор лежало то, чего мы не нашли.

Мы шли по улице, и Ткаченко на ходу докладывал про группу, про поле, про то, что печку в учебной избе надо перекладывать, потому что развалилась.

- Товарищ младший лейтенант, а печника-то где взять?

Я поглядел на него.

И вдруг сообразил, что за три года ни разу не написал одному человеку.

- Ткаченко, у меня печник есть.

- Это где ж?

- Под Ливнами, - ответил я. - Ежели живой.

Я написал Прокудину в тот же вечер.

Написал коротко: жив, служу в Орле, учу людей. И что нужен человек, который умеет класть печь так, чтоб её можно было разобрать и сложить обратно.

Ответ пришёл через три недели.

Он был написан на четырёх страницах, и первые три с половиной Прокудин объяснял мне устройство пода - с чертежом, обстоятельно, как объясняют человеку, который в этом ничего не понимает.

А на четвёртой было вот что.

«Товарищ командир отделения.

Про печь я Вам написал, читайте внимательно, там всё есть.

Теперь про другое. Я живой, вернулся в июле сорок пятого, работаю в артели, кладу печи как и клал.

Тагир Юсупов погиб в сорок четвёртом в Польше, мне писали.

Фрол живой, он в Ливнах, у него теперь трое.

Товарищ командир отделения, я Вам одну вещь скажу и Вы не смейтесь.

Я ту коробку, которую Вы мне отдали в июле сорок третьего в карьере, домой довёз. Она у меня на полке стоит.

Ко мне внуки приходят и спрашивают что это. Я им рассказываю.

Я им рассказываю про то, как я пять дней над кострищем сидел и не понимал, а Вы мне не подсказывали.

Они меня спрашивают: дед, а почему он тебе не подсказал.

А я им отвечаю: потому что подсказанное забывается, а найденное само - нет.

Приезжайте, ежели будете в наших краях. Печь сложу за два дня.

Прокудин Иван Гаврилов».

Я прочитал это письмо дважды и сел писать ответ.

И на первой же строчке остановился, потому что не знал, как к нему обращаться.

«Товарищ командир отделения» - так он написал мне, младшему лейтенанту, через три года.

Он меня так и запомнил: девятнадцатилетним мальчишкой, который в июле сорок третьего гонял его по песчаному карьеру и не подсказывал, где двадцатая.

Я в тот вечер долго сидел над чистым листом.

А потом написал сверху: «Здравствуйте, Иван Гаврилыч».

И дальше - про то, что коробку он довёз правильно, что внукам отвечает правильно и что я за три года так и не придумал ничего лучше того карьера.

И приписал в конце то, что тогда казалось мне шуткой, а через пятнадцать лет оказалось единственным, что я сделал по-настоящему.

«Иван Гаврилыч, а Вы этих внуков ко мне присылайте, когда подрастут.

Мне тут работы лет на тридцать».

***

Про то, что случилось в декабре, я до сих пор рассказываю неохотно.

Двенадцатого декабря сорок шестого года, часов в пять вечера, когда за окном уже стемнело и я собирался домой, в контору районного совета вошёл человек в шинели без знаков различия.

Он снял шапку, отряхнул её о колено и оглядел комнату.

- Здравствуйте, Ковалёв, - окликнул он от порога.

Я его не узнал.

Не сразу - секунды три или четыре я глядел на него и понимал только, что где-то видел, а потом у меня внутри всё оборвалось.

Он был всё такой же гладко выбритый, с аккуратным пробором на левую сторону.

За три года он почти не переменился, только поседел на висках.

- Товарищ старший лейтенант, - выговорил я.

- Уже подполковник, - ответил он. - Но это неважно.

Крутов повесил шинель на гвоздь и сел на табурет напротив.

- Вы, я вижу, не рады мне.

- Я удивлён, товарищ подполковник.

- Ну да, - усмехнулся он одной стороной рта, как усмехался в сорок третьем. - Удивлены.

Он полез в планшет.

И вытащил оттуда папку.

Ту самую - с тесёмками, завязанными на бантик, потёртую по углам, - и положил её на стол между нами.

Я на неё поглядел и почувствовал то, чего не чувствовал ни на Днепре, ни под миномётным огнём.

Три с половиной года.

Три с половиной года я знал, что где-то есть человек, который завёл на меня дело и не смог его закрыть, и что этот человек сказал мне на прощание в Орле: после войны, если мы оба будем живы, я вас, может быть, и спрошу.

Мы оба были живы.

- Крутов, - обронил я. - Спрашивайте.

Он поглядел на меня.

И вдруг положил на папку ладонь - плашмя, всей рукой, как кладут на то, что не собираются открывать.

- Не буду, - отказался он.

Я молчал.

- Ковалёв, я вам сейчас объясню, а вы дослушайте до конца, потому что второй раз я этого не скажу.

- Слушаю вас.

- Я эту папку вёл с июня сорок третьего, - начал он. - В ней сто девять листов. Ваше заявление из Ельца, справка военкомата, характеристика из школы, четыре ваших объяснительных и двадцать восемь донесений разных людей.

Он не убирал ладони.

- Я её возил с собой по трём фронтам. Я её дважды не сдал, когда полагалось сдать в архив. Один раз я за это получил выговор.

- Зачем же возили? - не понял я.

- Затем, что не мог закрыть, - ответил он. - И не мог открыть.

Он помолчал.

- Ковалёв, я за войну проверил около двух тысяч человек. Из них тридцать семь оказались тем, чем не должны были быть. И ни один из этих тридцати семи не был похож на вас.

- А на кого я похож?

- Ни на кого, - покачал он головой. - И вот это самое неудобное.

Он поглядел на меня.

- Я знаю про вас две вещи, которые не сходятся. Первая: вы не Пётр Ковалёв, четыре класса, слабый по арифметике. Это я знал уже в июле сорок третьего.

- А вторая?

- А вторая: за три с половиной года вы не сделали ни одного действия, которое я мог бы вменить.

Он убрал ладонь с папки и откинулся на табурете.