Она мне на второй день сказала главное.

- Петя, а ты насовсем приехал?

- Нет, Нюра. На десять суток.

Она кивнула, будто ждала этого.

- А потом куда поедешь?

- В Осоавиахим, инструктором.

- Это где такое?

- Пока не знаю. Куда пошлют.

Она помолчала.

- А домой не вернёшься?

Я поглядел на неё.

И сказал правду - единственную, которую мог сказать.

- Не знаю, Нюра. Не сейчас.

Она не обиделась.

Она была из тех людей, которые в семнадцать лет уже всё понимают про жизнь, и понимают без обиды.

- Ладно, - уступила она. - Ты только пиши.

На четвёртый день мать заговорила сама.

Я сидел у её кровати вечером, при керосиновой лампе, и она вдруг открыла глаза.

- Петя, ты тут?

- Тут я, мама, рядом.

- Ты сядь поближе.

Я придвинулся.

Она поглядела на меня - долго, тем самым взглядом, которого я боялся всю дорогу.

- Ты, сынок, чего не спишь по ночам? - спросила она.

Я не сразу нашёлся.

- Отвык я, мама.

- Ага, - помолчала она. - Отвык, значит.

Она поправила платок здоровой рукой.

- Петя, я тебе одну вещь скажу, а ты не перебивай.

- Слушаю, мама.

- Ты уехал мальчишкой, - обронила она. - Тебе восемнадцать было, ты и бриться-то толком не умел.

Она поглядела на потолок.

- А приехал ты не мальчишкой.

Я сидел и молчал, и у меня внутри всё остановилось.

- Я это в первый вечер увидела, - договорила она. - Как ты через порог перешагнул.

- Мама, погоди...

- Не перебивай, - велела она. - Я не в укор.

Она повернула ко мне голову.

- Я тебе вот что хочу сказать, - продолжала она. - Я четыре года ждала мальчишку. А приехал мужик, которого я не знаю.

Она замолчала.

- И это, сынок, правильно, - договорила она. - Так у всех.

Я держал её руку и не мог выговорить ни слова.

- У Пелагеи сын пришёл в сорок четвёртом, - произнесла она. - Мне говорила: чужой человек в дом вошёл. Сидит, ест и молчит.

Она вздохнула.

- А потом привыкла. И я привыкну.

Вот тут я и заплакал.

Первый раз за две жизни, и заплакал так, что не мог остановиться минут десять, и она гладила меня по голове здоровой рукой и ничего не говорила.

Я в тот вечер понял одну вещь, которая всё для меня переменила.

Она была права.

Я действительно был чужим человеком, вошедшим в её дом. Но чужим я был не потому, что я не Петька Ковалёв.

Я был чужим потому же, почему был чужим сын Пелагеи и все миллионы вернувшихся.

И моя тайна, из-за которой я полгода мучился, ничего в этом не меняла.

Матери всё равно, отчего сын стал другим. Ей важно, что он пришёл.

***

Уезжал я восемнадцатого сентября.

Мать в тот день встала и вышла на крыльцо, чего не делала месяц.

Нюра проводила меня до околицы.

- Петя, я тебе скажу одно.

- Говори, слушаю.

- Ты в письмах не ври, - произнесла она. - Я вижу, когда ты врёшь.

- А как ты это видишь?

- По складности, - поглядела она на меня. - Когда правду пишешь, у тебя коряво. А когда врёшь - складно.

Я поглядел на эту семнадцатилетнюю девчонку и подумал, что она за две минуты сказала мне то же самое, что старшина Панкратов сказал в июне сорок третьего, у походной кухни.

Слово в слово.

- Хорошо, Нюра. Не буду складно.

- И приезжай, - потребовала она. - Мама долго не протянет, ты сам видел.

Тут она была права.

Мария Тимофеевна Ковалёва умерла в феврале сорок шестого года, и я на похороны не успел - доехал через десять дней, когда всё уже было сделано.

Нюра встретила меня на станции.

Ей к тому времени было восемнадцать, и она осталась в доме одна.

Мы с ней постояли на кладбище, потом пришли домой, и она поставила самовар и сказала совершенно спокойно:

- Петь, я замуж выхожу, - объявила она.

- За кого выходишь?

- За Мишку Сычёва, он с фронта пришёл, без глаза, - произнесла она. - Хороший.

Она разлила чай.

- Ты не думай, я не из-за дома, - уточнила она. - Он хороший.

Я поглядел на сестру.

Сестру, которая была мне не сестрой и которой я за это время стал ближе, чем многим людям в первой жизни.

- Нюра, послушай, - серьезным голосом произнес я.

- Слушаю тебя, - она не отвела взгляда.

- Дом теперь твой.

Она поглядела на меня.

- А ты как же?

- А я не вернусь, - честно признался я. - Ты это знаешь.

Она помолчала.

- Знаю, Петь, - призналась она. - Я это ещё в сентябре поняла.

Она подвинула мне чашку.

- Ты только пиши, Петь, - попросила она. - Хоть коряво, - добавила она и в тот вечер мы больше не разговаривали.

***

Между сентябрём и октябрём был ещё один разговор, о котором надо рассказать.

В последних числах сентября, когда курсы уже расформировали и я жил в управлении на положении неизвестно кого, ко мне пришло письмо от Астахова.

Он к тому времени служил где-то на юге - адрес был полевой почты, и что за должность, он не писал.

«Ковалёв.

Тетрадь вашу вернул с оказией, получите у Лаптева.

По существу. Я в августе имел разговор в Москве по вашей теме. Разговор был неофициальный, поэтому передаю без фамилий.

Мне сказали следующее. Что практика долгосрочного минирования населённых пунктов при отходе применялась немцами централизованно и что соответствующие инструкции у них были.

Что исполнителей этой работы готовили отдельно, в небольшом числе, и что часть из них имела инженерное образование.

Что после капитуляции значительная часть этих людей не выявлена.

Больше мне ничего не сказали, а спрашивать я не стал.

Ваш вывод об обучении преемников считаю подтверждённым косвенно.

Ваша тетрадь имеет ценность и будет иметь её ещё лет двадцать. Ведите дальше.

И последнее. Вы просили меня в январе сорок четвёртого разрешения писать про человека. Я тогда запретил.

Считаю, что был прав по обстановке и не прав по существу.

Астахов».

Я это письмо прочитал несколько раз и понял, что оно ничего не меняет.

Хальм - если это был он. Если он вообще существовал, теперь находился где-то в Европе, живой или мёртвый, свободный или в лагере для военнопленных, и достать его я не мог никаким способом.

А то, что он поставил, лежало в земле от Курска до Вислы.

И вот это я мог.

Я в тот вечер открыл вторую тетрадь - ту, где было сорок семь страниц про него, - и написал на последней чистой странице то, чем её и закончил.

«Сентябрь 1945.

Я его не найду. Это надо признать и перестать тратить на это мысли и время.

Но всё, что я про него понял, работает независимо от того, существует он или нет.

Мина, поставленная на возвращение человека к жизни, - существует.

Тройка, в которой третья наоборот, - существует.

Разбитая ступенька, которую обходят, - существует.

Значит, тетрадь не про него. Тетрадь про то, как думает тот, кто ставит.

И под таким заглавием я её и передам».

Я перечеркнул старое заглавие и написал новое:

«Приёмы минирования, рассчитанные на поведение человека. Материалы для изучения».

Именно под этим заглавием она потом и пошла в дело.

***

В Осоавиахим я пришёл в октябре сорок пятого.

Точнее, в Центральный совет - на инструктаж перед распределением, в Москву, где я был первый раз в этой жизни.

И стоит отметить, что Москва сорок пятого года меня оглушила.

Не размерами и не тем, что она уцелела, - а количеством людей в форме без наград и с наградами, которые ходили по улицам и не знали, куда себя деть.

Демобилизация шла полным ходом.

В совете нас собралось человек тридцать: офицеры инженерных специальностей из разных округов, от лейтенантов до майоров.

Инструктировал нас пожилой полковник, и первое, что он сказал, было такое:

- Товарищи офицеры, я вам сразу обрисую положение, - начал он, - Чтоб потом не было обид.