Я потом эту графу вёл до конца войны.

И она меня спасла, я думаю, раза три.

- А приятный разговор, товарищ подполковник?

Астахов усмехнулся.

- А приятный вот какой. С первого июня при управлении создаются курсы.

- Какие курсы?

- По разминированию освобождённой местности, - обронил он. - Три недели, набор двести человек за поток. Первый поток - сапёры из войск. Второй - из местных, кого дадут облисполкомы.

Он поглядел на меня.

- Начальник курсов - майор Ярцев. Начальник учебной части - вы.

Я стоял.

- Товарищ подполковник, я старшина.

- Знаю, что старшина, - не смутился он. - Должность капитанская, и на неё вас никто не утвердит, поэтому вы пойдёте исполняющим обязанности.

Он застегнул планшет.

- И, между нами, вас через полгода отправят на курсы младших лейтенантов, потому что иначе это невозможно оформить.

Он пошёл к двери и обернулся.

- Ковалёв, вы, я гляжу, не радуетесь.

- Радуюсь, товарищ подполковник.

- Не врите, - покачал он головой. - У вас на лице написано, что вы про поля думаете.

Он был прав.

Я в ту минуту думал ровно об одном: что курсы на двести человек - это хорошо, а учебных полей на них нет и строить их придётся заново.

И что если строить, то не так, как мы строили в Карачеве и на Днепре.

Потому что там мы строили обрыв и осыпь.

А тут надо строить деревню.

***

Место под учебное село нам отвели в семи километрах от городка - заброшенный хутор, сожжённый ещё в сорок первом, от которого остались фундаменты, печные трубы и заросший бурьяном колодец.

Лучшего и придумать было нельзя.

Мы начали двадцатого мая и работали три недели, и всё это время я жил с ощущением, которое трудно объяснить.

Мы строили деревню, чтобы в ней убивали.

То есть строили погреб, в котором нельзя спускаться. Клали печь, которую нельзя топить. Ставили сруб над колодцем, за который нельзя браться.

И каждую из этих вещей делали заново и всерьёз, потому что учебное поле, сделанное кое-как, ничему не учит.

Печь клали двое суток.

Клал её боец из пополнения по фамилии Никонов - щуплый, лет тридцати, который на вопрос, умеет ли он что-нибудь по строительной части, ответил, что печник.

Я его спрашивал в тот день человек сорок и услышал «печник» один раз.

- Никонов, а вы где учились? - окликнул я.

- Дык у отца, - пожал он плечами. - Мы с ним по деревням ходили, с двенадцати лет.

- И много сложили за жизнь? - уточнил я.

Он подумал.

- Не считал, - признался он. - Штук триста, поди.

Он сложил нам печь за двое суток, и печь эта потом стояла три года и, по слухам, стоит до сих пор.

А когда клал, спросил меня один раз:

- Товарищ старшина, а в дымоход-то чего закладывать будем? - уточнил он.

- Учебное, - отозвался я. - Деревяшку.

- Ага, - поставил он кирпич. - Тогда я вам колено пошире сделаю, чтоб рукой доставать.

- Не надо шире, - не согласился я.

Он поднял голову.

- Дык не достанут же, - возразил он.

- Вот и правильно, что не достанут, - подтвердил я. - Пусть разбирают кладку. Как в Забродье.

Никонов помолчал.

- В Забродье, значит, разбирали? - переспросил он.

- Полпечи разобрали, - подтвердил я.

Он вернулся к работе.

- Тогда я вам её на глине сложу, - решил он через минуту. - Не на извести. Чтоб разбиралась и обратно складывалась.

Вот за это я его потом и оставил при курсах насовсем.

***

Прялку мы поставили на чердак единственной постройки, которую сложили целиком, - избы в два окна.

Ту самую, что привёз Верещак.

А в погребе мы сделали разбитую ступеньку.

Верхнюю, бетонную, со свежим сколом слева, - и я стоял и глядел, как Верещак её отбивает молотком, и меня от этого мутило.

Потому что я в тот момент делал ровно то, что делал Хальм.

Я стоял на месте человека, который в ноябре пришёл в чужую деревню, посмотрел на погреб и решил: разобью ступеньку, чтоб обходили.

И даже думал теми же словами.

Вечером я записал это в тетрадь и приписал внизу то, чего до этого не формулировал:

«Чтобы учить искать - надо уметь ставить.

Значит, между мной и им разница не в голове. Разница только в том, что он ставит, а я показываю, где искать.

И я не знаю, велика ли эта разница».

***

Первый поток пришёл девятого июня.

Двести человек: сто сорок сапёров из войск и шестьдесят присланных облисполкомами - председатели сельсоветов, бригадиры, четыре учительницы и один счетовод.

Гражданских я взял себе.

Сапёров вёл Ярцев по программе, а с этими шестьюдесятью я работал сам, и первые три дня у нас ничего не выходило.

Они боялись.

Не мин боялись - боялись меня, программы, обстановки и того, что их сюда прислали и с них будут спрашивать.

Сломалось это на четвёртый день, и сломала одна женщина.

Учительница из-под Дмитровска, лет пятидесяти, по фамилии Зотова - совпадение, от которого я вздрогнул, когда услышал.

Я вёл занятие в погребе, показывал разбитую ступеньку и объяснял, почему её разбили.

И она вдруг перебила.

- Товарищ старшина, а можно я скажу? - перебила она.

- Говорите, конечно.

- У меня в школе так же было.

Все обернулись.

- Как именно? - уточнил я.

- Ступенька, - пояснила она и поглядела на меня. - У нас крыльцо в школу, восемь ступенек. Третья была битая, мы её обходили с сентября.

Она помолчала.

- Я думала, её снарядом, - договорила она. - А оно, выходит, нарочно.

- И нашли что-нибудь? - уточнил я.

- Нашли, - подтвердила она. - В октябре. Сапёры приехали, сняли. Только мы к тому времени два месяца по этому крыльцу ходили, и дети ходили, сорок человек.

Она села.

И вот после этого те шестьдесят человек стали слушать иначе.

Потому что до того я им рассказывал про чужие деревни, а тут одна из них рассказала про свою.

Я это потом использовал во всех потоках.

***

С третьего дня занятий я перестал объяснять первым.

Я начинал так: у кого в селе была битая ступенька, странно сложенные дрова или доска поперёк тропки?

И всегда находилось трое или четверо.

Первый поток мы выпустили тридцатого июня.

Из двухсот человек аттестовали сто восемьдесят четыре. Шестнадцать не сдали - из них четверо гражданских и двенадцать сапёров, и вот это соотношение меня тогда сильно удивило.

Гражданские сдавали лучше военных.

Я долго не мог понять почему, а потом сообразил: сапёр приезжал с опытом и с уверенностью, что его тут ничему не научат. А председатель сельсовета приезжал, зная, что ничего не умеет.

И слушал.

Про это я потом написал отдельную записку, из которой в программу вошёл один абзац: сапёров, прослуживших более полугода, ставить в отдельные группы и начинать с разбора их собственных ошибок.

Иначе они первые три дня спят с открытыми глазами.

***

Второй поток пришёл третьего июля.

К тому времени фронт ушёл далеко на запад - началась та самая операция, про которую мы в управлении узнавали по сводкам и по количеству бумаги, которую переставали давать.

А в середине июля пришло письмо от Ткаченко.

Второе за весь год, и опять на четвертушке.

«Товарищ старшина, здравствуйте.

Сообщаю что бригада наша с 24 июня в наступлении. Идём хорошо.

Сообщаю что поле наше на левом берегу пришлось бросить, потому что снялись. Журнал я забрал с собой, он у меня в вещмешке.

Всего через поле за время работы прошло 1847 человек. Цифру подвёл, как Вы велели.

Кузьмин погиб 11 июля под Барановичами.

Ткаченко».

Тысяча восемьсот сорок семь человек.

Я сидел с этой четвертушкой в руках и считал.

Считал не людей - считал то, чего посчитать нельзя: сколько из этих тысячи восьмисот в сорок четвёртом году не сели на пятки на глиняной осыпи.

Цифры такой не существует.

Её невозможно получить, потому что никто не ведёт учёт того, что не случилось.