— Ну с богом, — прошептал генерал, опять зажав тангенту.

Выстрелы из пушки всегда идут внезапно, даже когда их ждёшь.

Вот и сейчас, когда из дульного среза вырвалось жёлто-оранжевое бездымное пламя с больно бьющим по ушам грохотом, многие вздрогнули. Астра даже встала, придерживая простыню, и уставилась в лес с таким же взглядом, что та Пенелопа, ждущая с моря возвращение Одиссея.

Меж тем автоматически пушка продолжала долбить протяжной очередью. Сыпались на броню и землю опустевшие тяжёлые гильзы, чей звон глох в потоке грохота, от коего раскачивало даже бронемашину. В даль темнеющего леса улетало штрихи бронебойно-трассирующих снарядов. Тощие берёзки и осинки, оказавшиеся на пути скоростной смерти, просто срубило, и деревья повалились на землю, создавая просеку. Парочка снарядов отрикошетила от грунта и с громким, но далёким «фр-р-р-р» полетели в зенит, становясь из белых красными и погасая где-то в поднебесье. А там, едва видное за зарослями, стало вспыхивать полярное сияние в форме сферы — щит шамана.

Крираан сидел у костра и мерными, тяжёлыми движениями точил свой меч. Точильный камень скользил по кромке лезвия со скрипучим шелестом. А перед псоглавым богом сидели три воина, держа в вытянутых руках инструмент. У одного — тряпица, у второго — камень пожёстче, у третьего — помягче, полировочный.

Воины боялись поднять глаза на своего повелителя.

— Нужны барды, — оборвал тугое молчание Крираан и посмотрел на братца. А тот сидел у костра и ел с ножа полусырую оленину с таким безмятежным видом, словно и не терял сегодня почти трети воинов.

— Ты меня слышишь⁈ — рявкнул бог войны на бога охоты.

Братец замер с раскрытым ртом, а потом обнажил клинки и огрызнулся.

— Зачем? Какой от них толк? Шум в лесу создавать?

Крираан отложил меч на большую дублёную шкуру, опустил руки на землю и подался вперёд. Пальцы впились в траву, оставляя глубокие борозды.

Вечерело. И пламя костра сравнялось по яркости с яркостью неба. Ползущая по темнеющему хрустальному куполу Двоица скрылась за верхушками деревьев, но ещё не нырнула за дальние моря.

И в этом свете было непонятно, собственное ли это пламя ярости горит в глазах бога войны или отражение костра.

— Тебе тысячи лет, а ума нет.

Бог войны замер, скосившись на схватившегося за живот и торопливо подскочившего с места шамана. Шаман часто шумел своими чарами, и потому ему милостиво разрешено быть в стороне от прочих.

Но потом продолжил:

— Мы потеряли много воинов. Их гибель была глупой и бесполезной. И когда получу от пришлых богатый трофей, надо воспеть мою славу и доблесть погибших. Нашептать племенам, что враг был велик числом, могуч тёмными чарами и безмерно коварен. Иначе дух падёт.

Братец пожал плечами и снова откусил от мяса.

— Это ты боишься быть поверженным. У меня же всегда будет работа и похвала. Охота нужна всем.

Крираан зло оскалил громадные клыки и ударил тяжёлым, закованным в колдовскую сталь кулаком по земле.

— Зря я тебя взял с собой! Ты должен был всё разведать, а ты только жрёшь и развлекаешься с пленными!

Братец опять пожал плечами, мол, а что тут плохого?

И в этот миг Крираан, отвлёкшийся на ругань, увидел живой зелёный огонь, приближающийся к стойбищу. Чутьё заставило его схватить меч и оттолкнуть от себя прихвостней, которые покатились кубарем в разные стороны.

Но затем лес разорвало грохотом — как пушечным, только частым-частым, словно бой десяти боевых барабанов разом. Между стволов замелькали белёсые росчерки, которые пронзали кусты и кроны, как шило — холстинку. С треском повалились деревья. А росчерки впились в шамана и помогающего ему щитоносца, увязая в заколдованном щите.

Вспыхнул зелёной и голубой радугой заслон, засияли ярким жёлтым и оранжевым светом символы по краям подставленного щита, но сил не хватало, отчего щитоносец заверещал и упёрся ногами в землю, словно на него дул ураган, сметающий всё на своём пути.

Когда росчерки-светлячки попадали в заслон, в том месте прямо в воздухе с треском молний сверкала белая вспышка, и в разные стороны летели брызги и потоки зелёно-голубого цвета, будто в воду падали тяжёлые камни. По заслону текли яркие волны, заставляла колыхаться ближайшую траву, словно то водоросли на реке.

Потоки плескались на траву и землю, текли по нему светящимся бульоном, собираясь в быстро гаснущие и тающие лужицы.

— Бездна! — заорал Крираан и бросился к шаману, закрывая собой.

Успел вовремя.

Потому как заслон поблёк, раздулся больше прежнего, затем всего за одно мгновение погас и лопнул, как мыльный пузырь.

Росчерки больно били по броне. Вспыхивали. Жгли так, как дикие шершни. Оглушали звоном, будто удары кувалды на каменоломнях. Пришлось даже прикрыть морду рукой, но всё равно брызги металла попадали на язык и губы, норовили попасть в глаза.

Одним росчерком разорвало щитоносца со щитом, ставшим теперь бесполезным, ибо чары с него слетели. Отчего кровавая морось оросила воронёный доспех бога.

А потом грохот затих, оставив после себя звон в голове. К этому звону примешивалось мерное «ж-ж-ж-ж», непонятно откуда доносящееся.

Крираан тряхнул головой и быстро обернулся, шагнув к слепо ползающему по траве шаману, и вознёс над ним тяжёлую руку.

Ладонь псоглавого бога описала круг над головой несчастного, а потом пальцы сжались в кулак. Шаман вздохнул и обмяк, свернувшись калачиком.

А Крираан развернулся, оскалил пасть и сделал жест, будто бросает камень в сторону неприятелей. Пальцы разжались, и с них слетел липкий белёсый свет, который тут же растаял в воздухе, как облако света, что пускают ночные морские кальмары.

— Возвращаю! — прорычал громадный воитель и с силой дёрнул за край кирасы. Лопнули ремешки, и заговорённый нагрудник остался покачиваться на вытянутой руке. Заговорённая сталь вся была во вмятинах, словно кираса обычного смертного копейщика, попавшего под залп мушкетного свинца. — Твари! Твари! Твари! — проронил он.

И это «ж-ж-ж-ж» никуда не делось, оно только стало сильнее…

Сильнее?

Крираан замер и принялся бегать взглядом по лесу, ища, откуда доносился странный звук.

А потом вдруг было «Вжум! Бах!»

Позади грохотнуло, как целая бочка пороха. Спину осыпало словно картечью. Воздушный удар заставил качнуться.

А когда псоглавый бог обернулся, то увидел разорванного на куски шамана. И куски подёргивались в судорогах.

— Ненавижу! — закричал Крираан. Он задрал морду к небу, набрал воздуха в грудь и заревел, выпуская ярость. — Ненавижу!

«Возвращаю!»

Магическое эхо ударило Николь-Астру столь сильно, что ноги подкосились, и ослепшая и оглохшая волшебница упала на колени, а потом завалилась на бок. Было так больно, словно она получила раскаленную пулю в живот.

Мгновения потянулись кровавыми разводами и гулкими ударами сердца. Но вскоре через эту пелену стал доноситься голос, глухой, как через каменную стену:

— Астра-а-а-а! Что с тобо-о-ой⁈

Кто-то подхватил и помог приподняться.

— Пэтэр? — еле выдавила из себя волшебница.

Она собрала всю волю в кулак. Всё, как учили когда-то в университете магии. И всё так, насколько она научилась за эти годы сама:

Боль — отдельно от тела. Боль — отдельно от разума. Разведи их. Позволь себе мыслить.

И боль действительно отступила. Но лишь на время. И этим временем надо торопиться воспользоваться.

— Астра! Астра! Что с тобой⁈ — тряс женщину и хлопал ей по щекам Пётр Алексеевич.

— Пэтэр? — слабо выдохнула она.

— Да-да. Это я. Что с тобой?

— Пэтэр, — продолжила тянуть Астра, пытаясь сфокусировать глаза, но выходило плохо. — Рисуй круг.

— Зачем?

В этот момент в лесу громко рвануло. Из рации с шипением послышался доклад:

«Цель поражена».

— Да! Принял! — заорал генерал на нервах и снова стал трясти женщину: