Тракт вёл мимо реки, которая была ничем иным, как Не́сса. Ширина реки была около пяти сотен метров, и вспомнилась лекция, где расписывалась история королевства. По традиции, страну так и звали королевством, добавляя к нему имя правительницы. Сейчас оно — королевство династии Али́сии, то есть Ре́гно де́йла да Алисия, а если помрёт старушка, то станет либо Ре́гно де́йлас да Айрис, либо Ре́гно де́йлас да Бе́рта. Глупо каждый раз переименовывать целую страну, но не нам судить о традициях. Да и местные не сильно горевали, именуя государство просто Ре́гно, благо, слово древнее и на храмовом диалекте и в повседневной жизни не имеет хождения. Это всё равно, что назвать в быту ладонь дланью, золото златом, а дерево древом — вроде бы, всё понятно, но слово более пафосное. А что до Не́ссы, то к земным рекам она не имеет никакого отношения. Начиная с размеров (на Земле, на Пиренейском полуострове нет столь больших рек) и заканчивая названием, которое восходит к языку тех обитателей, что жили здесь до нынешних, и предположительно означает «Наполненная, Полноводная, Большая река».

По Нессе в огромном количестве сновали паромы, торговые суда и мелкие лодки, таская пассажиров, товары и разные тяжести. Полноводность и пологость берегов позволяли делать каналы, отчего Коруны была похожа если не на земную Венецию, то на центральную часть нашей Северной столицы. Но в отличие от Санкт-Петербурга улочки города и набережные были очень узкие, отчего неудивительно, что въезд на запряжённых животными телегах и колесницах запрещён.

Так мы и выехали на Приветливые холмы, названные так потому, что именно с них всем прибывающим открывается живописный вид на столицу. На склоне этого же холма размещалось несколько постоялых дворов, старавшихся перещеголять друг друга яркими вывесками и громкими названиями. Ближайший, к тому же самый высокий, со своими двумя этажами и остроконечной крышей, имел то же название что и место. В крыше имелось несколько окон, извещавших о комнатах эконом-класса — мансарде.

На самой вершине самого высокого холма стоял большой столб с насечками и знаками всех богов, украшенный разноцветными лентами, на концах которых были прицеплены медные и оловянные бляшки. При виде столба меня передёрнуло: слишком свежи были в памяти недавние события с участием такого же столба и немного неспешной богини реки, которую я обозвал Акварелью.

— Ну и куда нам надо? — спросил я, глядя на город и доставая бинокль. Рядом стояли Катарина и тётя Урсула. Обе смотрели вдаль с улыбками на лице.

Я перевёл бинокль на самую богатую достопримечательность, видневшуюся отсюда: огромный замок, стоявший на противоположном берегу, на месте впадения в Нессу другой небольшой речушки, окружили самые натуральные высокие крепостные стены и широкий ров. Богатую часть от остальных районов тоже отделяла неровная стена. Из различных кварталов вверх тянулись тонкие остроконечные шпили храмов. Можно было даже различить, какому божеству они посвящены, ибо золочёные шпили украшались вместо флюгеров или петушков символикой бессмертных.

— Не знаю, — пожала плечами Урсула, а потом показала куда-то пальцем и загоготала: — А вон там мы как-то таверну осадой взяли. Внутри заперлась нанимательница, напившись до бешенства ума, и требовала королеву на плаху, чтоб ей гнилую капусту с плеч в корзину отзвякали. Не знаю, чем ей королева чем-то не угодила. Ей бы потише, но нанимательница орала из окна на всю базарную площадь, аж глотку сорвала. Прибежала стража, а мы как раз тоже пьяные сидели под окном, играли в кости и слушали вопли. Стражницы сами не хотели лезть в драку, и давай на нас красного быка пущать.

— Бешеного быка? — не понял я.

— Ну, орать начали, что ли, мы сами утихомирим, либо они нас всех в каменные сундуки сунут с ней заодно, а там и до верёвки недалече. И как-то не хотелось болтаться в петле, как свиной окорок для хамона.

— Ясно, наезжать начали, — ухмыльнулся я, сообразив, в чём суть фразы.

— Не знаю, куда они езжать собрались, но убить нанимательницу — большой грех. Двуликая такое не любит, отворачивается, и можно более не ждать удачи. Почесали мы в затылках, попытались выбить двери, да не получилось. Там подпёрто изнутри было столами и бочками. И что? Мы, пьяные дуры, нашли канонирскую ватагу, одолжили пушки и давай совать тудой тыквы — не ядрами же в городе палить. Вот этими тыквами и били по окнам. Ужас полнейший! Все стены в мякише. Горшки с цветами разбиты, ставни выбиты, а оттуда в нас по-настоящему начали стрелять. А нанимательница к тому времени совсем ополоумела, не разбирая, где находится. На площади гам и шум начался, торгашки с мещанками разбежались, все из-за углов смотрят. Даже стражницы убежали. Как кончились заряды у этой пьянчуги, мы и все на штурм пошли. Взяли лестницы у соседних домов и в окна с криками полезли, совсем как морские разбойницы на абордаж.

Я усмехнулся, представив такую картину.

— А что, нельзя было дверь пушкой вышибить?

Урсула постучала себя по лбу и сменила тон с шуточного на наставительный.

— Так я ж говорю: пьяные были. Таверну мы всё же взяли, связали нанимательницу и умчались из города, пока стража не опомнилась.

— И всё? — тихо спросил я, надеясь на продолжение.

— Ну да. Правда, потом нанимательницу на дуэли прирезали, но это уже не наше дело. А сама я после той драки четыре года не совалась в столицу: как протрезвела — стыдобища неимоверная!

Катарина молча глядела на Урсулу, бегая глазами по её лицу. Девушка плохо понимала шутки и потому силилась сообразить, небылицу рассказывает мечница или нет, а когда поняла, что это слегка приукрашенная правда, насупилась.

— Она же стреляла в вас. Как вы после этого продолжали на неё работать?

— Деточка, — язвительно улыбнулась Урсула, — я только-только вернулась с небольшой и не очень победоносной войны. Трофеев нет, работы нет, скромные деньги кончились ещё в походе, домой нужно принести хоть что-то. Кошелёк дырявый, кираса во вмятинах, кольчуга и гамбезон требует починки, пороховница пустая, и только шкура целая. Вот и хватались с соратницами за всякое дерьмо. А что стреляла, так не мне её судить. Двуликая нас рассудила, чё ей до́лжно сдохнуть на дуэли, значит, тому и быть.

Катарина вскинула брови, нехотя кивнула, соглашаясь с собеседницей, а потом тоже показала пальцем в сторону города.

— Во-о-он там находится цитадель ордена. Пять лет не была. Зайдём?

Я кивнул. Несмотря на всякие неприятности, храмовницу с местом, где из неё сделали полузверя-получеловека, связывало многое.

— А ты же во тьме хорошо видишь? — хитро прищурившись и слегка наклонив голову, спросила Урсула у Катарины.

— Получше простого человека, но если совсем уж темно, то не яси как вижу. А тебе зачем это?

— Там есть местечко одно, — продолжала мечница, — можно сделать ставки на драку в потёмках. Я бы поставила на тебя.

— На что? — переспросил я, поглядев на женщину.

— Ну, эта, юн спадин, таверна как таверна, а ночью собираются охочие до азарту и ставят на бочку кувшин. В кувшин золото-серебро-медь и прочие ценности. Если драка на кулаках, то можно помалу, а если на ножах, то денежка уже большая. Потом гасится свет, и начинается кто кого. Кто последний на ногах, того и кубышка с добром. А ещё в выигрыше те, кто угадают победителя.

— Это жульничество! — воскликнула Катарина, искренне возмутившись. Даже румянец проступил сквозь загар на щеках, и она захлопала глазами, как будто её на рынке в первый раз обсчитали.

— Да никто не будет потом по мелочи судиться! А вот если большая деньга на кону стоит, там да, могут и спицу потом сунуть под кольчугу в тёмном переулке. Ночной народ очень не любит, когда кто-то жульничает ловчее, чем они.

— Я не буду, — надула губы храмовница и сложила руки на груди.

— Ну, не хошь, значит, не буду за колечко ноздре тянуть, как упрямого телёнка, — развела руками мечница, а потом снова спохватилась, ткнув пальцем в сторону храмовницы. Прямо любо-дорого смотреть за их перепалками! Они настолько разные и при этом так хорошо дополняют друг друга, что невозможно сдержать улыбку.