— Давай, железка, — выдохнул Грым. — Писк, подключайся. Запускай протокол.

Дроид спрыгнул с его плеча, подсоединился к разъёму на панели управления. Его глаз замерцал, анализируя системы. Грым ждал, затаив дыхание. Он знал: один выстрел турели может переломить ход боя. Но для этого нужно время.

Турель ожила. Массивный ствол развернулся, наводясь на ряды копейщиков Крейна, которые как раз пошли в очередную атаку. Они шли плотным строем, прикрываясь щитами, усиленными магией, их копья сверкали в свете пожаров. Низкий, утробный гул разнёсся над стеной — такой низкий, что завибрировали камни. И следуя этому гулу произошел выстрел турели.

Эфирный луч ударил в самую гущу врагов. Он светился ослепительно-голубым, с не менее яркой белой сердцевиной, и всё, чего он касался, мгновенно превращалось в пепел. Копейщики хотелось бы сказать падали, но нет они просто испарялись со всем своим вооружением и доспехами, десятками, сотнями. Их магические щиты, усиленные эльфийскими заклинаниями, даже не лопались, просто происходил звук пшик, как будто из чего-то резко выпустили воздух. Доспехи плавились, вплавляясь в плоть. Плоть горела, испуская чёрный дым, а следом и вовсе испаряясь. Воздух наполнился запахом горелого мяса и озона. Как на огромной сковородке, куда в кипящее масло кинули стейки и забыли про них.

— Есть! — крикнул Грым, его голос сорвался от радости. — Работает! Писк, продолжай!

Турель выстрелила снова. На этот раз луч ударил по магам, которые пытались прикрыть копейщиков. Один из них, самый сильный, попытался выставить щит, но эфирный импульс пробил его, как бумагу. Маг вспыхнул, как факел, рухнул, рассыпаясь пеплом. Двое других бросились бежать, но куда там, луч настиг и их в одно мгновение.

— Откуда у них это орудие?! — заорал Крейн, командовавший копейщиками. Он сидел на ящере позади своих войск и не мог поверить своим глазам. — Этого не может быть! Мы же уничтожили все их секреты! Не должно было остаться не то что работающей, даже обломков таких механизмов. Слишком страшное оружие.

Но несмотря на его неверие турель продолжала косить его людей, и с каждым выстрелом строй копейщиков редел всё сильнее и сильнее.

Селена, стоявшая на холме, прищурилась. Глаза, холодные и расчётливые, заметили движение на угловой башне. Маленькая фигурка — дворф — рядом с ним дроид. Она узнала этого дворфа. Тот самый, который был с Лексом в походе. Сын кузнеца.

Она натянула лук. Её длинный эльфийский лук, заскрипел от напряжения. Наконечник стрелы, бронебойный и еще для уверенности зачарованный, был нацелен точно в спину Грыма. Она спустила тетиву.

Кор-Дум увидел эту опасность вовремя и никак не мог оставить сына в беде.

Старый дворф пробивался к сыну сквозь хаос битвы. Его спина, ещё не зажившая после предыдущего ранения, горела огнём — повязка давно сбилась, рана снова открылась. Но он бежал. Бежал, не обращая внимания на боль, потому что видел, как эта проклятая эльфийка, та самая, что убила стольких его товарищей, убила его друга, теперь целится в его мальчика. В его единственного сына.

Он не думал. Он просто бросился вперёд, отталкивая Грыма в сторону. Единственное, что он успел — это заслонить его собой.

Стрела вошла ему в спину. Глубоко. Под лопатку. Наконечник, зачарованный на пробитие брони, прошёл через кожаный фартук, через мышцы, через рёбра. Кор-Дум рухнул лицом вниз, даже не вскрикнув. Только глухой удар тела о камень разнёсся по башне.

— Папа! — крик Грыма разнёсся над стеной. Он подхватил отца, осторожно перевернул его. Кровь текла из раны, пропитывая одежду, заливая каменный пол. — Папа, нет! Нет! Только не ты!

Кор-Дум открыл глаза. Его лицо, перепачканное сажей и кровью, стало бледным, почти серым. Но взгляд, устремлённый на сына, оставался твёрдым. Губы шевельнулись, исторгнув слабый, хриплый звук.

— Живой... сынок... живой... — прохрипел он. Каждое слово давалось с трудом. — Береги... Писка... и турель... не дай... им прорваться... не дай им... уничтожить... наш новый дом...

— Папа, я сейчас, я позову Серафиму, она вылечит тебя, она...

— Нет. — Кор-Дум сжал его руку. Его пальцы, грубые и мозолистые, дрожали, но хватка была крепкой. — Ты... кузнец. Ты не ржавеешь. Помни... что я говорил тебе... перед уходом... Железо не ржавеет... если его любить... А я... я люблю тебя, сынок... Дурак ты бестолковый... но я люблю тебя... Больше всего на свете...

Грым, с глазами полными слёз, сжал руку отца. Он не мог говорить. Комок в горле душил его. Он просто кивнул — коротко, судорожно.

— Я... позову... помощь, — выдавил он. — Ты только держись.

Он поднялся. Его лицо, только что искажённое горем, теперь пылало яростью. Он повернулся к турели. Писк, понимая всё без слов, уже снова завершил активацию. Его единственный глаз горел ярким зелёным — дроид был готов.

— Продолжай косить врага, — сказал Грым, его голос дрожал от гнева. — Коси их всех. За отца, за Зураба. За всех тех, кто полег на этом поле боя.

Турель снова выстрелила. Луч ударил в ряды копейщиков, которые пытались перестроиться после первой атаки. Ещё одна сотня врагов превратился в пепел. Грым стоял у панели управления, слёзы текли по его щекам, смешиваясь с сажей и кровью. Но он не отходил. Он будет стоять здесь, пока турель не раскалится добела. Пока не кончатся враги. Пока не кончится эта проклятая битва.

За несколько часов до сражения. Где-то в Лесном дворце, за множество лиг от поля боя, в тронном зале из живых ветвей, Лаэрон стоял перед лордом Силь'вариэн. Тот же в свою очередь внимательно смотрел на своего сына.

Лаэрон дождался именно того момента, когда у Мираэль уже не получится переиграть всё по-иному. Это был именно тот миг, когда необходимо было предоставить неоспоримые доказательства подлого заговора этой эльфийки. В его глазах горел огонь. Тот самый огонь, который появляется у человека, знающего, что он прав.

Он положил на стол перед отцом кожаный футляр. Открыл его.

— Вот, — сказал он. Его голос был хриплым от усталости, но твёрдым. — Доказательства. Всё, что я нашёл.

Внутри лежали два обрывка пергамента. Один — без подписи, с текстом приказа, вырванный у мёртвого драконида. Второй — с подписью и печатью Мираэль. Стилизованный паук, оттиснутый чёрным сургучом.

— Это её работа, — продолжил Лаэрон. — Приказ. Подпись. Печать. Она использовала драконидов Кровавого Когтя, чтобы выдать их за людей Лекса. Наши воины погибли из-за неё. Двенадцать эльфов. Тал'аэр, Лиэнна, Фаэлир — все они мертвы. И ты разорвал союз из-за этого. Ты сделал то, чего она добивалась.

Силь'вариэн взял пергамент. Пристально смотрел на печать. Его пальцы и руки обычно такие уверенные, сейчас мелко подрагивали. Он провёл ими по оттиску паука — символу той, кого он считал союзницей. Той, кому он доверял. Той, кто так жестоко обманула его.

— Откуда у тебя вторая часть? — спросил он. Его голос был глухим, как эхо в пустом колодце.

— Допросил выжившего драконида, — ответил Лаэрон. — В степи. Он прятал эту часть, думал, что получит плату. Ошибся. Я получил признание. У меня есть живой свидетель, он сейчас в подземелье, под моей охраной. Ты можешь допросить его лично, если хочешь.

Лорд молчал. В зале повисла тишина — та тишина, которая бывает в лесу перед грозой. Слышно было, как капает вода с листьев, как где-то в глубине дворца поёт птица. Силь'вариэн стоял неподвижно, глядя на пергамент. Через мгновение он поднял голову, и Лаэрон увидел в его глазах то, чего никогда раньше не видел. Этого не было даже когда к лорду принесли весть о погибших. Истинный гнев. Холодный, ледяной гнев. И что самое неожиданное стыд, за свершенное деяние.

— Я был слеп, — наконец произнёс Силь'вариэн. — Я поверил лжи, как маленький эльфенок, который верит в рассказанные матерью сказки. Но последствия моей слепоты, намного страшнее самообмана ребенка. Я позволил горю ослепить меня. Я разорвал союз, который мог спасти нас всех. И из-за меня погибли те, кто верил в нашу честь. — Он сжал пергамент в кулаке. — Но теперь я вижу. Мираэль обвела нас вокруг пальца. Она использовала мой гнев, мою боль, чтобы разрушить то, что мы попытались выстроить. Она заплатит за это. Клянусь корнями предков.