— Нужно не просто провести, — сказал Клык. — Нужно разведать, нет ли там засад, эльфийских патрулей, ловушек. И чтобы никто нас не заметил.

— Ах, тихо, — Зиг хитро подмигнул. — Мы умеем тихо. Мы вообще много чего умеем. Только платите.

— Заплачу.

Зиг повернулся к Грымзе.

— Ты пойдёшь. И возьмёшь Коростыля и Шустрого. Они бывали в тех краях и живы остались.

— А если бы не остались? — спросил невпопад Грымза.

— Тогда не взяли бы, — вздохнул Зиг. — Ты думаешь, я своих на смерть посылаю? Мы гоблины, мы живучие. Но не бессмертные.

Грымза вздохнул, потом посмотрел на Клыка.

— А платить он будет?

— Будет.

— Золотом?

— Золотом.

— Тогда я согласен. — Грымза хлопнул в ладоши. — Эй, Коростыль! Шустрый! Хватит в кости играть, дело есть!

Из дальнего угла, где двое гоблинов яростно сражались за кучку кристаллов, поднялись два тощих зелёных существа с блестящими глазами и вечно бегающими усами.

— Куда идти? — спросил один, которого, видимо, звали Коростыль. — Далеко? Опасно?

— В Серые земли, к вратам, — ответил Грымза. — И платят золотом.

— А если смертельно опасно? — спросил второй, Шустрый.

— Тогда заплатят больше, — сказал Клык, не моргнув глазом.

Гоблины переглянулись.

— Ладно, — сказали они хором.

— Выступаем завтра на рассвете, — Клык поднялся. — Зиг, карту я забираю.

— Забирай, — Зиг махнул рукой. — Только верни. На ней ещё мой дед клады отмечал. Правда, ни одного не нашёл, но вдруг мне повезёт. Отмечу и найду.

Клык свернул карту, сунул с опаской за пазуху и вышек из нор, провожаемый любопытными взглядами и шёпотом: «Золото», «Лестница в небо», «А говорят, все люди скупые, гномы — намного скупее».

Грымза, глядя ему вслед, сказал своим:

— Ну что, парни, готовьте мои карманы. Скоро они будут полными. И при дворфах гномами их не назовите, а то получите молотом между ушей.

Отряд Айрин выступил на рассвете. Шесть дней пути верхом — через перевалы, которые помнили копыта королевских лошадей, через леса, где когда-то пели охотничьи рога, через мёртвые деревни, от которых остались только обгоревшие остовы домов да кое-где покосившиеся кресты на холмах.

Айрин выглядела подавленно, ехала молча. Зураб — рядом, как всегда неразговорчивый. Двое сталкеров замыкали отряд, внимательно поглядывая по сторонам. Двое гоблинов шли пешком, но что удивительно — не отставали и не показывали усталости; их короткие ножки мелькали с удивительной быстротой.

— Слышь, принцесса, — сказал один из гоблинов на второй день, когда они остановились на привал. — А правда, что в вашем королевстве были такие кузнецы, что могли из одного металла и плуг сковать, и меч, и амулет, чтоб от порчи?

— Правда, — ответила Айрин, не глядя на него. — Их называли кователями. Самых лучших приглашали во дворец.

— А что с ними сталось?

— Умерли. Или угнали в рабство на Кристаллические поля, что, правда, равносильно смерти. Или сгинули в пожарах.

Гоблин почесал затылок за ушами, подумал и сказал:

— Жалко. Хорошие мастера. Гоблины уважают тех, кто умеет делать хорошие вещи.

— Гоблины уважают тех, кто платит золотом, — усмехнулся невпопад второй гоблин.

— Это тоже, да, — согласился с ним первый.

На третий день они въехали в земли, которые Айрин уже узнавала. Вот пересохшее русло реки, где она когда-то купалась в детстве. Вот холм, на котором стояла ветряная мельница — теперь от неё осталась только куча обгоревших гниющих досок. А вон там, за поворотом, начиналась дорога к столице и королевскому дворцу.

— Мы почти на месте, — сказала она, голос её дрогнул.

Зураб хотел что-то сказать, но передумал. Он понимал, что слова сейчас не уместны и бесполезны.

Они ехали через то, что когда-то было городом. Айрин спешилась, пошла пешком, ведя лошадь в поводу. Она касалась рукой остатков стен, которые ещё держались, но дрожали от любого прикосновения.

— Здесь была пекарня, — сказала она, останавливаясь у обгоревшего остова. — Я помню запах свежего хлеба по утрам. Булочник дядя Гриня всегда давал мне горячую булку, когда я убегала из дворца с младшей служанкой. Мы прятались вон в том переулке и ели, пока нас не находили стражники.

Она пошла дальше.

— А здесь жил кузнец мастер Лютобор. Он ковал мечи для королевской гвардии. Я однажды пришла посмотреть, как он работает, и обожгла палец, прикоснувшись к только что выкованному клинку. Он сказал: «Не трожь, принцесса, сталь не любит нетерпеливых». Я тогда обиделась. А через месяц он подарил мне маленький кинжал, который сам выковал. Сказал: «Когда вырастешь — пригодится». Кинжал сгорел в пожаре вместе с его домом. А сам Лютобор… его угнали на Кристаллические поля. Я видела его имя в списках рабов.

Она ещё помолчала, провела рукой по обугленной балке.

— Теперь здесь только ветер свистит.

Зураб шёл следом, не мешая. Сталкеры переглянулись, но промолчали.

Потом был фонтан. Или то, что от него осталось — чаша из серого камня, расколотая, с засохшими водорослями на дне.

— Здесь мы с подругами пускали кораблики, — сказала Айрин, присаживаясь на край. — У каждой был свой. Мой был из ореховой скорлупы, с парусом из маминого платка, который она подарила мне на день рождения. Кораблик уплыл в сточную трубу, я плакала целый день. Отец тогда сказал: «Не плачь, дочка. Настоящие корабли ещё будут. Только подожди». Он не дождался.

Она поднялась, вытерла глаза рукавом.

Школа — одноэтажное здание с обрушившейся крышей, внутри чёрно от копоти.

— Здесь учили всех детей города. И дворян, и простых. Мой отец считал, что знание нужнее золота. Я сидела на второй парте у окна, потому что любила смотреть, как во дворе играют мальчишки. Один из них, Лекша, подарил мне яблоко, сказал, что я красивая. Мне было десять, ему двенадцать. Я смутилась и бросила яблоко в него. Он обиделся. А потом эльфы пришли, Лёшка взял в руки отцовский меч. Его убили при обороне восточных ворот. Он держался сколько мог — я слышала от выживших.

Она зашла внутрь, подняла с полу обгоревшую грифельную доску.

— Здесь писали мелом. Я помню, как выводила буквы. Первое слово, которое я написала, — «мама». Мама тогда плакала от счастья.

Она положила остаток доски на место и вышла.

Дворец стоял на холме, окружённый остатками сада. Каменные стены, что ещё сохранились, хранили тепло былого величия, были иссечены трещинами, покрыты копотью и мхом. Башни, что уцелели, когда-то устремлённые в небо, теперь зияли пустыми глазницами окон и провалами. Одна воротина, обитая железом, висела на одной петле, скрипела при малейшем ветре. Вторая просто валялась на земле.

Айрин спешилась, отдала поводья одному из сталкеров и пошла вперёд. Одна.

— Ждите здесь, пока не ходите за мной, — сказала она. — Я скоро.

Она шла по аллее, где прежде росли вековые дубы — теперь от них остались только пни, поросшие грибами. Под ногами хрустел битый камень, смешанный с пеплом. Где-то вдалеке кричала птица — её крик был неуместным, чужим.

Она подошла к главному входу. Над дверями когда-то был высечен герб Ингрии — волк, стоящий на задних лапах, с мечом в зубах. Теперь от герба осталась только нижняя часть: лапы волка да обломок меча.

Айрин коснулась камня рукой. Он был холодным, шершавым. Она закрыла глаза.

«Я вернулась, отец. Я вернулась, мама. Простите, что так долго».

Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Здесь, среди развалин, никто её не видел.

Она пошла дальше, вглубь дворца. Коридоры, где когда-то гремели шаги стражников, ходили вельможи, теперь молчали. Картины на стенах обгорели, от них остались только тёмные пятна да редкие кусочки красок, ещё не осыпавшихся.

— Здесь висел портрет моего деда, — сказала она, останавливаясь у пустого места, где только остался след. — Он был суровым, с длинной бородой и седыми усами. Я боялась его, пока он не подарил мне щенка — немного похожего на того самого Барса, который сейчас ждёт меня на базе. Дед сказал: «Волки должны быть с волками, внучка. Этот щенок вырастет, и никто не посмеет тронуть тебя». Он ушёл на поиски меча за год до падения Ингрии и пропал. Слава богу, он не увидел, как сгорело всё, что любил.