— Возвращайтесь. Без вас тут скучно. И… — он запнулся, посмотрел в глаза. — Если что, я приду. Даже если придётся ползти.

Лекс усмехнулся — невесело, но искренне.

— Не придётся.

— Эх, командир, — Шило сделал глоток чая, поморщился — остыл уже. — Ты, главное, эту железяку притащи. А мы тут пока… гоблинов от пещер отгонять будем. Они, знаешь, в последнее время совсем обнаглели. Вчера один у Марфы пирожок спёр. Прямо из-под носа. Я ему сказал: «Ты, братец, если ещё раз так сделаешь, я из тебя такой же пирожок сделаю, только с начинкой из твоих ушей». Он, зараза, обиделся и спёр у меня запас сушёных грибов.

Лекс покачал головой.

— Ты бы ещё гоблинам сказки рассказывал.

— А что? — Шило пожал плечами. — У них, говорят, от моих баек животы сводит. От смеха. Или от страха — не помню, надо эксперимент провести.

Лекс оглядел оставшихся, махнул рукой, шагнул в темноту тоннеля. За спиной остался свет, тепло базы, голоса людей. Впереди — неизвестность, которая уже ждала его. Слизкая, холодная, голодная.

Тоннель сужался с каждым шагом. Сначала можно было идти в полный рост, но чем дальше они шли, тем ниже становились своды: сначала пришлось чуть пригнуться, а ещё через сотню шагов — почти ползти, касаясь плечами холодных, влажных стен. Воздух здесь был густым, тяжёлым, пах сыростью, древней пылью и ещё чем-то — сладковатым, тошнотворным, от чего начинало сосать под ложечкой.

Грым шёл первым, подсвечивая путь кристальным фонарём. Свет выхватывал из темноты грубые стены, покрытые барельефами — фигуры коренастых существ с тяжёлыми кирками, те самые Террексы, предки дворфов. Они смотрели на идущих пустыми каменными глазами, и в их застывших лицах не было ни угрозы, ни привета — только равнодушие вечности.

— И как тут люди работали? — проворчал Прохор, в очередной раз спотыкаясь о камень. — Тьма кромешная, того и гляди, из стены что-то полезет.

— Не полезет, — отозвался Грым, не оборачиваясь. — Если соблюдать тишину и идти не спотыкаясь о каждый камень.

— Я тихо иду. Это камни под ногами орут, как резаные.

— Камни не орут, — вставил Демид, стараясь ступать бесшумно. — Это ты кряхтишь, как старый ящер.

— Ах ты, щенок…

— Заткнитесь оба, — рыкнул Зураб. — Грым сказал — тихо. Значит, тихо, чего непонятного?

Ворчание стихло, но напряжение осталось. Оно висело в воздухе, как туман, липкое, тяжёлое. Каждый шаг давался с трудом — не физически, а где-то на уровне подсознания, не хотелось идти в эту тьму от слова совсем. Контролировать каждое движение, каждый вздох — это выматывало быстрее, чем бег.

Лекс чувствовал, как пот стекает по спине, как рубаха прилипает к телу. В ушах пульсировала кровь — гулко, тревожно. Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Но внутри, где-то в груди, поселился холодок — тот самый, который появлялся перед боем. Только сейчас боя не было. Была тишина. И тьма.

— Грым, — вдруг сказал Прохор, когда они прошли ещё полчаса. — А тебе там, в Гнезде, страшно было?

Грым помолчал. Писк на его плече издал короткий, обеспокоенный писк.

— Страшно, — наконец ответил он. — Очень. Особенно когда эфирная буря накатывала. Тогда стены начинали двигаться, и голоса… голоса звучали в голове. Я думал, схожу с ума.

— И что помогло? — спросил Демид.

— Писк. И амулет отца. И… — он запнулся. — И мысль о том, что Лекс придёт. Или отец.

— А если бы не пришли? — спросил Прохор.

Грым остановился, обернулся. В свете фонаря его лицо казалось бледным, почти прозрачным, но глаза горели.

— Тогда бы я всё равно вышел. Потому что там, наверху, меня ждали.

Он повернулся и пошёл дальше.

— Слышь, командир, — тихо сказал Прохор, обращаясь к Лексу. — А ты веришь, что мы выйдем?

— Верю, — ответил Лекс. — И вообще, хватит каркать. Нам не только выйти нужно, но и выполнить цель нашего похода. Потому что у нас нет иного выбора.

Зал, в который они вошли, был огромным — настолько, что свет фонарей терялся в темноте, не достигая ни стен, ни потолка. Куполообразный свод уходил вверх и терялся в вышине; казалось, что над головой не камень, а чёрное небо без единой звезды. Это завораживало и одновременно пугало.

Стены были идеально гладкими — как будто полированными, какие-то неведомые мастера отполировали их до зеркального блеска тысячами лет назад. Они отражали свет фонарей, создавая сотни бликов, от которых рябило в глазах. И тишина. Тишина такая, что Лекс слышал биение собственного сердца — глухое, тяжёлое, как удары молота по наковальне.

— Акустическая ловушка, — очень тихо прошептал Грым. — Любой звук усиливается в семь раз. Если кашлянешь — разбудишь стражей.

— Каких стражей? — спросил Демид, оглядываясь.

— Увидишь. Если не будешь держать рот на замке.

Они сняли обувь. Холодный камень обжёг ступни — не физически, а тем особым, глубинным холодом, который проникает в кости. Прохор выругался сквозь зубы, но быстро заткнулся, вспомнив, где находится. Тряпки, заготовленные заранее, легли на пол, и отряд двинулся вперёд — почти беззвучно, стараясь не издавать ни единого звука.

Каждый шаг давался с трудом. Не потому, что было тяжело идти, а потому, что приходилось контролировать каждое движение, каждый вздох. Демид задерживал дыхание так, что лицо его покраснело. Прохор, обычно ворчливый, сейчас молчал, стиснув зубы.

Лекс шёл вторым. Он старался ступать бесшумно, но камень был скользким — покрытым тонкой плёнкой вековой пыли, которая превращалась в смазку под весом тела. Нога подвернулась на невидимой неровности, он, потеряв равновесие, больно ударился плечом о стену.

Гулкий, низкий звук разнёсся по залу, как удар колокола в полночь.

— Чёрт… — прошептал Лекс, замирая.

На стенах, там, где свет не доставал, что-то шевельнулось. Тени. Но не те, что отбрасывают люди. Живые тени — они перетекали, пульсировали, вытягивались к отряду длинными, тонкими щупальцами. От них веяло холодом — не физическим, а ментальным, ледяным, проникающим в самую глубину сознания.

— Бежим, — одними губами скомандовал Лекс.

Они рванули к выходу, уже не особо стараясь не шуметь. Тени задвигались быстрее, щупальца почти коснулись Прохора, когда последний переступил невидимую границу. Щупальца втянулись обратно, тени замерли, и через секунду зал снова стал пустым и безмолвным, ожидая новых неосторожных путников.

— Живы, — выдохнул Прохор, привалившись к стене. — Живы.

— В следующий раз смотри под ноги, — бросил Зураб, но беззлобно.

— Я смотрел. «Это вообще не я споткнулся», —обиженно сказал Прохор.

— Значит, смотри лучше, и поддерживай товарищей, если кто-то будет в беде.

Лекс стоял, прислонившись к стене, чувствовал, как колотится сердце. Руки дрожали — не от страха, от напряжения. Он заставил себя выдохнуть и шагнуть дальше.

Коридор, в который они вошли, казался самым обычным, если здесь что-то можно было назвать обычным. Те же гладкие стены, тот же гул вентиляции где-то там далеко. Внезапно Писк издал тревожный сигнал — высокий, пронзительный, от которого у Лекса заломило в висках от ощущения предстоящих неприятностей.

— Гра… вита… цион… ная ано… малия, — пропищал дроид. — Поле меняет полярность через каждые двадцать секунд. Рекомендую двигаться быстро и цепляться за стены.

— И что это значит? — спросил Демид, вглядываясь в темноту потолка.

— Это значит, — ответил Грым, указывая вверх, — что, если не успеешь зацепиться, гравитация перевернётся, и потолок станет полом.

Лекс поднял голову. В темноте потолка тускло поблёскивали длинные, уже с налётом ржавчины шипы. На некоторых всё ещё виднелись тёмные пятна — не хотелось думать, что это засохшая кровь, въевшаяся в металл за тысячелетия.

— Красота, — прокомментировал Прохор. — Как я люблю это место.

— Заткнись и двигайся, — сказал Зураб.

Грым первым шагнул в коридор. Секунда — он шёл нормально. Двадцатая — его ноги оторвались от пола, и он повис в воздухе, вцепившись в выступ на стене. Писк заверещал, но удержался на плече.