Это напомнило Лексу, зачем они когда-то потратили целый день на спор о простом рисунке.

Не для этой минуты.

И поэтому — для неё тоже.

Серафима заметила его и не уступила место, а подошла сама.

— Пока я сказала им только то, что мы можем подтвердить.

— Спасибо.

— Не благодари. Если сейчас начнёшь рассказывать, что всё под контролем, я первая тебя перебью.

— Тогда стой близко.

— Планировала.

Она повернулась к залу и подняла ладонь.

— Он здесь. И нет, это не значит, что теперь можно перестать думать.

Шум прошёл волной и начал стихать.

Лекс не полез на высокий помост. Поднялся всего на две ступени к площадке, чтобы его было видно тем, кто стоял сзади, и подождал. Не требовал тишины. Просто ждал, пока последний спор у боковой двери закончится сам.

— Серафима уже рассказала, что мы знаем, — начал он. — Я повторять не буду. Добавлю только одно: мы не нашли доказательства, что сегодня ночью на крепость кто-то нападёт.

Кто-то в глубине спросил:

— А доказательство, что не нападёт, нашли?

— Нет.

Снова шум.

— И не найдём, — продолжил Лекс. — Нельзя доказать отсутствие будущего нападения. Можно подготовиться. Поэтому два маршрута вывода людей проверены, северный запас еды собирают, носилки и волокуши распределяют по секторам, караулы усилены. Это не обещание безопасности. Это работа на случай опасности.

Мужчина у колонны выкрикнул:

— А против богов какая работа?

Лекс посмотрел на него.

— Та же, с которой начинается любая неизвестная задача. Не придумывать свойства тому, чего не измерил. Узнать, что оно делает. Найти ограничения. Проверить. Ошибиться не всей крепостью сразу.

— Ты про богов как про механизм говоришь!

— Я инженер. Я и про суп иногда говорю как про механизм. Айрин запрещает.

В зале снова засмеялись. Айрин не улыбнулась, только показала ему кружку, словно напоминая, что наказание за плохую шутку уже существует.

— Но есть вещи, которые я могу сказать без измерителя, — продолжил Лекс. — Мы уже знаем, что страх делает с людьми. Видели на полях. Видели перед Ущельем Скорби. Видели после него. Он заставляет бежать раньше, чем появляется дорога. Бить того, кто стоит ближе. Верить первому громкому голосу, потому что думать больно. И если сегодня мы сделаем это сами — никому не придётся нас побеждать.

Тишина стала другой. Не пустой — внимательной.

Лекс видел лица и заставлял себя не превращать их в одну массу. Вот Марья из прачечной — её муж был в списке погибших. Вот Прокоп, который не принял Знак и всё равно таскал носилки в бою. Вот Демид с обожжённой щекой. Вот две женщины из полей, которых он помнил не по именам, а по тому, как они в первую ночь считали детей. В дальнем проходе стоял молодой эльф из людей Лаэрона, заметно напряжённый под десятками человеческих взглядов. У стены сидел дворф с перевязанной голенью. На лавке возле выхода лежал мальчик после лихорадки, завернутый в два одеяла, и мать держала ладонь у него на лбу.

— Когда-то нас объединяло простое: нами владели. Дрянное единство. Потом был побег. Потом бой. Потом еда, вода, стены, похороны, работа и ругань из-за последнего мешка соли. Мы не обязаны одинаково молиться. Не обязаны одинаково понимать, что случилось с Вэл’Шаном. Не обязаны носить один знак. Но одно правило у нас всё-таки общее: человек рядом — не вещь. И своей жизнью он распоряжается не потому, что кто-то сильнее разрешил.

Прокоп поднял голос:

— Даже если человек решит уйти завтра?

— Даже тогда.

— Даже если не верит в твою войну?

— Тогда это особенно важно.

Прокоп коротко кивнул и больше не спорил.

Слева от Лекса кто-то резко вдохнул.

Вера стояла рядом с Айрин и держала рукав закатанным до локтя. Тёмные линии на предплечье стали заметно светлее. Не вспыхнули. Не загорелись огнём. По ним прошёл тонкий голубой отблеск, будто под кожей на мгновение отразился кристальный светильник.

Айрин тут же наклонилась, но не коснулась кожи.

— Боли?

— Нет.

— Жжения?

— Нет.

— Руку ниже.

— Но…

— Ниже. Я хочу увидеть, меняется ли яркость от положения.

Вера послушалась.

Свечение стало слабее, потом вернулось.

В заднем ряду женщина закричала:

— У меня тоже!

Потом ещё один голос:

— Смотрите!

Лекс увидел второй отблеск, третий, десяток. Люди начали поднимать руки не по приказу — просто чтобы проверить себя. По залу пробежало движение ткани, рукава закатывались, повязки сдвигались. Там, где на коже был Знак, тёмный рисунок у некоторых отвечал слабым голубым или зеленоватым светом. У других не происходило ничего. Несколько старых знаков только блестели влажной кожей. У Прокопа, разумеется, светиться было нечему, и он смотрел на соседей с выражением человека, который не собирался менять убеждения из-за хорошего освещения.

— Не толкаться! — рявкнул Клык от двери. — Кто хочет посмотреть на чужую руку, сначала спросите владельца!

Реплика оказалась своевременной: один подросток уже схватил соседа за локоть и получил по пальцам.

Лекс спустился со ступеней.

— Светильники приглушить на половину, — сказал он.

— Зачем? — спросила Марфа.

— Проверить, не отражение ли.

Кор-Дум, стоявший ближе к настенным кристаллам, сам прикрыл две створки. Зал потемнел.

И тогда эффект стал виден полностью.

Не все Знаки. Не одновременно до последней линии. Не одинакового цвета. Но сотни тонких рисунков проступили в полумраке — один за другим, с короткими задержками, будто по залу шла мягкая волна. Где-то свечение было едва заметным. Где-то держалось секунду и гасло. У нескольких людей линии вспыхнули ярче, и Айрин сразу отправила их к краю зала для осмотра. На поднятых руках, на плечах, на предплечьях появлялись маленькие холодные огни.

Кто-то заплакал.

Кто-то засмеялся.

Женщина рядом с Марьей опустилась на колени и зашептала молитву Лирне. Дворф у стены прижал кулак к груди и произнёс что-то на своём языке, слишком тихо, чтобы Лекс разобрал. Один из сильванов не молился вовсе — он смотрел на кожу соседа и считал промежутки между вспышками. Молодой эльф побледнел и отступил ближе к Лаэрону. Прокоп выругался и потребовал, чтобы кто-нибудь наконец перестал заслонять ему обзор.

Серафима подняла собственную руку. Её Знак светился слабее, чем у Веры, но ровно.

— Кователь… — прошептал кто-то рядом.

Она услышала.

— Не спеши, — сказала Серафима.

Человек уставился на неё, будто жрица только что отказалась от собственного чуда.

— Но ты же видишь!

— Вижу свет. Смысл света ещё не вижу.

Эта фраза удержала Лекса от вмешательства. Серафима справилась сама.

А потом раздался тонкий голос:

— А у меня тоже есть!

Лада стояла возле бокового прохода, куда Агафья всё-таки привела несколько старших детей после того, как давка спала. Девочка задрала рукав. Маленький Знак на внутренней стороне предплечья светился не ярче остальных — скорее даже слабее, чем у соседней Веры, — но Ладе было всё равно. Она разглядывала его с таким изумлением, будто впервые увидела собственную руку.

— Агафья! Смотри!

— Вижу я, не слепая. Руку не чеши.

— Я не чешу.

— Ты собиралась.

Лада спрятала пальцы за спину.

Лекс увидел, как у нескольких взрослых изменились лица. Не потому, что детский Знак сиял «чище» или сильнее — этого не было. Просто испуганный ребёнок радовался, и её радость оказалась заразительнее слухов.

В зале стало шумно, но паника уже не возвращалась. Люди спорили о другом: почему у одного светится, у другого нет; зависит ли от времени нанесения; связано ли с восточным сиянием; не опасна ли кристаллическая крошка. Агафья, услышав последнее, протолкалась к Лексу.

— Я говорила: дрянь эта до добра не доведёт.

— Ты говорила не класть сырую пыль. Мы использовали очищенную и малую долю.

— А сейчас она тебе что, благодарность светом пишет?