— Дом в горах? — спросил он.

— Может быть. Или в Ингрии, если от неё осталось место, которое ещё можно так назвать.

В её голосе не было красивой тоски. Только осторожность человека, который слишком долго жил памятью о стране и уже боялся однажды увидеть её настоящей.

— Ты ведь всё равно вернёшься туда, — сказал Лекс.

Айрин приподнялась на локте.

— Почему «всё равно»?

— Потому что тебе нужно узнать, что осталось. Не трон, не корону. Просто увидеть.

Она долго смотрела на него.

— А если там ждут не меня, а дочь Харальда?

— Тогда пусть познакомятся с тобой заново.

— Легко говорить.

— Я не говорил, что будет легко.

Айрин снова легла и подтянула одеяло выше.

— А ты? Если война закончится, что будешь делать ты?

Лекс задумался.

Несколько месяцев назад он ответил бы слишком быстро: мастерская, дом, Айрин, дети, никакой войны. Всё это по-прежнему хотелось. Только теперь за простым словом «после» стояли тысячи конкретных людей, мастерские, школа, кухня Марфы, вода, которую нашли в леднике, спорящие на Совете гоблины и дворфы, дети, учившиеся читать по ингрийским буквам и старым шахтным меткам.

— Работать, — сказал он.

— Какая неожиданность.

— Только не командиром.

— Это уже интереснее.

— Я серьёзно. Сделаю мастерскую. Буду чинить насосы, ругаться на учеников, спорить с Кор-Думом, пока он не выгонит меня из собственной кузницы.

— А если тебя снова выберут в Совет?

— Спрячусь.

— От четырёх тысяч человек?

— В большой мастерской.

Айрин засмеялась, потом вдруг стала серьёзной.

— Лекс.

— Что?

— Я боюсь не того, что ты однажды не вернёшься.

Он ничего не сказал.

— То есть этого тоже, — продолжила она. — Но больше я боюсь, что ты привыкнешь возвращаться только потому, что считаешь себя обязанным всем сразу. И однажды решишь, что если один человек должен остаться там, чтобы остальные ушли, этим человеком обязан быть ты.

Лекс медленно выдохнул.

Малой. Егор. Пахом. Корней.

— Я не ищу смерть, — сказал он.

— Знаю.

— И уже не обещаю, что спасу всех.

— Тоже знаю.

— Тогда что от меня требуется?

Айрин коснулась пальцами его подбородка.

— Иногда позволять другим рисковать вместо тебя.

Он поморщился.

— Это нечестно.

— Поэтому тебе трудно.

— Отличный способ убедить.

— Я училась у тебя.

Они помолчали.

Снаружи ветер ударил в стену. Где-то глубже под крепостью локальный датчик фона, установленный возле линии Объекта 6, мог сейчас писать в журнал очередное колебание. Иногда такие колебания совпадали с метелью, иногда нет. Несколько раз Лекс просыпался после них от тяжёлых снов — видел поле, синие грани кристаллов, людей, которых не успел вывести, слышал не голоса, а собственную память о криках.

Он больше не называл это доказательством.

Слишком легко было принять чувство за знание.

— Мне сегодня опять снились поля, — сказал он.

Айрин не спросила, «души ли это».

— Корней?

— Нет. Просто люди. Не лица даже. Ряды, канавы, звук цепи.

— Мне иногда тоже снится барак.

— Ты там была меньше меня.

— Сны плохо считают дни.

Айрин смотрела в потолок.

— Я не знаю, что осталось в тех кристаллах. Следы эфира, память, чья-то магия, просто повреждение после тысяч прикосновений… Но я знаю другое: когда человек много месяцев живёт среди смерти, он потом слышит её даже там, где её нет.

Лекс кивнул.

— Браслет выдал примерно то же, только хуже.

— Поэтому у железки нет медицинской практики.

— Переживёт.

— Пусть запишется ко мне на приём.

На этот раз смех получился тише.

Потом Айрин заговорила об Ингрии.

Не о престоле. О школе возле летнего дворца, где девочек учили держать лук прежде, чем позволяли выбирать праздничное платье; о старой кухарке, которая прятала для неё яблоки; о матери, сидевшей у окна с книгой. Она рассказывала редко и без порядка, вытаскивая из памяти не государство, а жизнь.

Лекс слушал.

Иногда ему хотелось в ответ говорить о Земле — о лаборатории, Романе, институтском подвале, красной рукояти аварийного отключения. Но эта память всё ещё имела острые края. Он не знал, пережил ли Роман белую вспышку. Не знал, сколько времени прошло там. Не знал, существовала ли для него дорога назад.

Поэтому сказал только:

— У нас дома зимой снег становился серым возле дорог.

Айрин повернула голову.

— От чего?

— Машины, грязь, соль. Красиво было только первые несколько часов.

— И ты скучаешь?

— По людям. По некоторым вещам. Не по серому снегу.

— По Роману?

— Да.

Она не стала утешать его словами, что тот наверняка жив. Просто взяла за руку.

Так было лучше.

Ближе к полуночи в дверь осторожно постучали.

Лекс напрягся по привычке, но Айрин уже накидывала рубаху.

— Кто?

— Я, — отозвалась Марфа. — Не тревога. У Лады кашель усилился.

Айрин поднялась сразу.

Лекс тоже начал одеваться.

— Ты куда?

— Помогу.

— Чем? Кашель чинить?

— Фонарь держать.

Она оценила его взглядом.

— Это допустимая инженерная квалификация.

Через несколько минут они уже шли по коридору. Крепость спала не вся: возле кухни дежурили двое, в дальнем проходе кто-то менял воду в бачках, из мастерской Кор-Дума всё ещё пробивалась полоска света.

Лекс остановился.

— Он опять работает рукой.

— Завтра отберу молот.

— Хочешь, помогу?

— Нет. Ты слишком сочувствуешь обвиняемому.

У Лады оказался обычный зимний кашель после дневной беготни по холодному коридору. Айрин прослушала дыхание, велела Марфе оставить девочку в тепле и дала отвар. Барс лежал у койки и настороженно следил за каждым движением лекаря.

— Она не умрёт? — спросила Злата из соседней постели.

Айрин повернулась к ней.

— От этого кашля — нет. Но завтра обе не бегаете у ворот.

— Я не бегала.

— Ты подстрекала.

Злата подумала и решила не спорить.

У выхода из лазарета их перехватила Агафья.

— Раз уж оба на ногах, заберите котёл. Марфа опять решила, что у неё четыре руки.

Котёл оказался небольшим, но тяжёлым. Лекс взял одну ручку, Айрин вторую.

— Вот, — сказала она. — Семейная жизнь, о которой ты мечтал.

— Я представлял меньше кипятка.

— Значит, мечтал недостаточно подробно.

На кухне ещё не спали. Марфа пересчитывала остатки крупы вместе с Гринькой; тот уже писал увереннее, хотя по-прежнему выводил цифры слишком крупно. На столе лежала деревянная дощечка с тремя колонками: выдано, осталось, испорчено. После лета никто здесь не позволял себе роскоши считать испорченное «мелочью».

— Утром уменьшать пайки не будем, — сказала Марфа, даже не поднимая головы. — Дрова пришли, кухня вытянет. А вот если охотники ещё два дня не вернутся, мясо оставлю только больным и детям.

— Совет знает? — спросил Лекс.

Марфа наконец посмотрела на него.

— Совет узнает утром. Сейчас Совет должен спать, чтобы утром не принимать решения с глазами как у покойника.

Айрин усмехнулась.

— Слышал?

— Меня окружили диктаторы.

— Тебя окружили люди, которые научились жить без твоего разрешения, — поправила Марфа.

Лекс хотел ответить и не нашёл, что.

Гринька поднял голову от дощечки.

— Дядя Лекс, а правда, что весной будем ещё один склад делать?

— Если камень выдержит и Кор-Дум не убьёт меня за планы на его стену.

— Тогда я место уже посчитал.

Мальчик развернул лист. На нём был грубый план коридора с размерами шагами и пометкой, где зимой собирается вода. Не инженерный чертёж, но и не детская каракуля.

Лекс всмотрелся.

— Кто научил?

— Игнат показал, как стены мерить. Потом Зиг сказал, что шаг у гоблина короче, и мы перемерили верёвкой.

Лекс улыбнулся.

Вот ещё одна вещь, которая происходила без него.