Я кивнул, открыл дверь и вышел в сумрак коридора.

20 января 2042 года.

В истории человечества никогда не было такой мобилизации.

Это даже подготовкой к войне назвать было нельзя — скорее, это был последний, судорожный вздох цивилизации, собирающей все свои силы в один гигантский кулак.

Войска «Пангеи» отходили с сотен километров укреплённых линий, оставляя позиции, которые удерживали месяцами. Это был чудовищный риск — «Шестёрка» могла хлынуть в образовавшиеся бреши, как вода в трюм тонущего корабля.

Но мы больше не могли позволить себе роскошь растянутой обороны. Каждый солдат, каждый маг, каждый артефакт был нужен в восьми точках — восьми гигантских, пульсирующих язвах на теле планеты, где активность «Шестёрки» достигала критической массы.

На севере, по замёрзшему шельфу Карского моря, шли колонны имперских «Витязей». Не десятки — сотни. Тяжёлые, угловатые экзоскелеты, покрашенные в матово-белый камуфляж, ползли по льду, оставляя за собой тёмные шрамы. Над ними парили, как хищные птицы, АВИ с усиленными ледовыми рунами на крыльях. Их задача — дойти до Таймыра. До нового «узла», что вырос на месте озера.

На юге, в пыльных коридорах Загроса, неподалёку от Багдада, разворачивалась другая картина. Там не было грохота техники — лишь тишина, нарушаемая шёпотом заклинаний и скрипом кожаных сандалий по камню. Легионы жрецов-геомантов Эмиратов шли в горы. Они несли с собой тяжёлые цилиндры из чёрного базальта — «Песчаные сердца», артефакты, способные на время усыпить геомагнитное поле, лишить «Шестёрку» её связи с литосферой.

Но для их активации нужна была кровь — не символическая, а настоящая. Личная кровь мага, вплетающего свою душу в камень… Легионы шли на верную гибель, и знали это. Их лица на последних переданных фотографиях были спокойны, как у людей, уже пересекших реку смерти и заплативших Харону последнюю дань…

Тем временем в Европе шла настоящая гонка со временем.

«Шестёрка» продолжала применять там тактику «сонного тумана». Целые регионы погружались в анабиоз, население превращалось в пассивные антенны, излучающие лиловый сигнал, который разъедал реальность, как кислота. Немецкие, итальянские и французские маги пытались создать «контрчастоту» — звуковой купол, который мог бы изолировать заражённые зоны и позволить войскам укрепиться вокруг Рима, Парижа и Берлина.

Для этого им пришлось задействовать древние мегалиты. Я видел кадры, как седовласые архимаги, облачённые в простые серые мантии, стояли у исполинских камней, и из их Искр вырывались золотистые волны, сталкивающиеся с наступающей лиловой мглой. Каждый день такой работы стоил им нескольких лет жизни. Некоторые падали замертво прямо у камней, превращаясь в высохшие мумии, но их место тут же занимали следующие.

На границах Нефритовой Империи, «Шестёрка» снова применила нечто новое. Она не атаковала — она предлагала. Из зон заражения шли сигналы. Чистые, красивые голоса, обещавшие покой, единство, конец одиночеству и боли. И люди — измученные, отчаявшиеся беженцы, а иногда и целые подразделения солдат — начинали слышать их. Они бросали оружие и шли навстречу лиловому сиянию, как мотыльки на огонь.

Психо-резонансное заражение на уровне базовых инстинктов…

Против этого работали китайские маги-даосы, практикующие «искусство пустоты сердца». Они создавали зоны «тишины», где эмоции гасли, а соблазнительные голоса превращались в бессмысленный шум. Но цена была чудовищна — сами маги, подавляя эмоции врага, подавляли и свои. Они выходили из медитаций с лицами, лишёнными всякой экспрессии, с глазами, похожими на гладкие камни. Они переставали быть людьми, становясь живыми инструментами, человеческими буферами против вторжения чужой воли.

Но чтобы стянуть войска к Гуанчжоу и Хабаровску требовалось время — и кому-то приходилось жертвовать собой…

Гибралтарский пролив готовились оборонять объёдинённые войска Испании и Египетской деспотии — туда стянули огромные силы, и со спутниковых снимков этот участок карты напоминал огромный муравейник.

Сражаться там собирались не только маги и люди — а вообще все, кто хоть как-то мог держать оружие.

Впрочем, в добровольцах недостатка не было ни в одной стране — после обращения Императора к миру и его пламенной речи об «общем ударе в сердце тьмы».

В небе, на орбите, шла своя, невидимая война.

«Шестёрка» пыталась глушить остатки наших каналов связи, подменять приказы, вбрасывать в сети вирусы, которые заставляли технику стрелять по своим. Наши маги, хакеры и операторы пси-прикрытия работали на износ…

Это была не просто подготовка к битве — это было самоубийственное напряжение каждой мышцы, каждого нерва, каждого кванта магической энергии, что ещё оставался у человечества! Все эти армии, эти маги, эти артефакты — всё стягивалось к восьми точкам, словно кровь к сердцу перед его последним ударом.

И туда же через два дня должны были прибыть они — оставшиеся правители нашего мира.

Император Александр на Таймыр, чтобы лично повести колонну «Витязей» сквозь бушующую кристаллическую бурю. Император Нефритовой Империи Лю Цзиньлун, своим дыханием способный поддержать поле «бесстрастия» на километры вокруг. Султан аль-Рашид, молящийся в эпицентре «сонного тумана», разрывая морок. Египетский деспот, Европейские лидеры — все должны были ударить сообща, в один момент…

Они согласились повести свои народы в последний бой. Не из бункеров, не по каналам связи — идя впереди, принимая на себя первый, самый страшный удар. Потому что только их личная сила, их авторитет, их воля — могли хоть как-то уравновесить чудовищное давление «Шестёрки»!..

Так думали все остальные, по-крайней мере…

Тот же день, поместье Апостоловых, Подмосковье.

В камине потрескивали поленья, отбрасывая тёплые, танцующие тени на стены библиотеки. Пахло воском, старыми книгами, яблочной пастилой, которую Илона любила пить с чаем, и её духами — лёгкими, цветочными.

Это был остров. Последний остров нормальности в мире, который сходил с ума.

Я сидел в глубоком кресле у огня, а Илона стояла у окна, спиной ко мне, смотря в чёрное, звёздное небо. На ней был тёплый, безразмерный шерстяной свитер, а волосы, распущенные по плечам, казались в свете камина жидкой медью.

Она была красива… Невероятно красива! Каждый раз, глядя на неё, я чувствовал странный, сжимающий сердце восторг — восторг от того, что в этой чудовищной, тёмной вселенной безумия мне удалось отыскать такую точку света.

— Ты не должен идти один, — произнесла жена тихо, не оборачиваясь. Её голос был ровным, но в нём звучала сталь. Сталь, которую я ощутил с первой нашей встречи, — Я восстановила силы и уже не та беспомощная девчонка, что раньше! Мы всегда были сильнее вместе…

Я вздохнул. Дерьмо космочервей… Знал же, что этот разговор неизбежен…

— Илона, — начал я мягко, — Там, куда я иду, не будет места ни для кого — даже для тебя. Там не будет битвы в привычном смысле. Это… другая война. Война на уровне принципов. Ты не сможешь защитить меня от чужой идеи.

Она резко обернулась. Её золотые глаза полыхнули таким огнём, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Значит, я буду рядом! Буду прикрывать тебя от тех, кто попробует помешать! От этих… одержимых, кристаллов, чего угодно! Я не позволю тебе нести это бремя в одиночку!

— А Дима? — спросил я тихо.

Илона хотела что-то ответить, но замерла, и её губы дрогнули. Она посмотрела на дверь, за которой, дальше по коридору, в своей комнате, спал наш шестилетний сын.

Дмитрий. Наше с ней самое прекрасное чудо.

— Он… — начала жена, и её голос впервые дал трещину, — Он…

— Он останется один, если мы оба не вернёмся, — закончил я, вставая и подходя к окну, чтобы стоять рядом с Илоной, — Он останется в мире, где не будет ни тебя, ни меня. Только лиловый туман и тишина. Или…