— … или, если я проиграю — он будет в безопасности. С тобой. В месте, где «Шестёрка» его не достанет.

Илона посмотрела на меня так, словно не желала слушать — но и остановить меня она не могла.

— Наш пространственный тайник, — прошептал я, — Ты мне обещала, дорогая… Он автономен. Цикл регенерации воздуха, воды, синтез пищи… Там есть библиотека, семена, архив культурных данных. Он огромен, мы с тобой… МЫ с тобой построили целый маленький мир… И в него нельзя проникнуть, кроме как по приглашению. Тысяча человек смогут прожить там… около ста лет, полагаю. В полной изоляции. Вне потока времени этого мира.

Я видел, как по её лицу пробегают тени — понимание, ужас, горечь.

— Неужели ты, Апостолов, — она больно ткнула меня пальцем в грудь, — Думаешь, что мы сбежим, как крысы, в нору, пока мир сгорает дотла⁈

— Я бы хотел, чтобы вы выжили, — поправил я, — Если всё пойдёт не так. Если я… не справлюсь. Ты, Дима, может быть, ещё кто-то. Те, кого ты сможешь взять с собой. Врачи, учителя, дети. Семена нового человечества, спрятанные в складке реальности. Это не бегство, Илона. Это страховка. Последняя…

Она закрыла глаза, и по её щеке скатилась единственная слеза, блеснув в огне камина.

— Я не хочу этого, — выдохнула она, открывая глаза. И слёз в них уже не было, — Я не хочу прятаться сто лет в консервной банке! Я не хочу, чтобы мой сын рос, не видя солнца! И я… я не хочу жить в мире, где тебя нет.

Она шагнула ко мне и схватила меня за рукава, её пальцы с силой впились в ткань.

— Ты всегда находил выход, Марк! Всегда! Когда все считали тебя монстром — ты стал щитом, защитником Империи! Когда Ур-Намму казался непобедимым — ты уничтожил его! Ты — тот, кто ломает правила! Так сломай и эти! Победи! Победи и вернись к нам!

В её голосе не было просьбы. Это был приказ, требование.

Молитва, вывернутая наизнанку…

И в этот миг я почувствовал не боль и не страх, а что-то совершенно иное. Тёплый, живительный взрыв где-то в глубине себя.

Любовь. Безумная, нелогичная, дикая радость от того, что эта женщина, встреченная мной в этом крошечном, отсталом мирке, верит в меня больше, чем я сам.

Что она готова тащить меня назад даже из небытия.

Я не сдержал улыбки.

— Ну вот, — сказал я, кладя свою ладонь поверх её сжатого кулака, — Теперь мне точно ничего не остаётся. Если я проиграю и не вернусь, ты, я чувствую, достанешь меня даже с того света. Устроишь скандал Харону, выбьешь дверь в царство мёртвых… Стыдно будет перед всеми богами, старыми и новыми…

Она тоже хихикнула, совсем как девчонка, и прижалась лбом к моей груди.

— Точно, — прошептала жена в ткань моего свитера, — Точно достану, Апостолов! Так что даже не думай погибать, понял⁈ Ты должен победить. Потому что я не собираюсь сто лет сидеть в твоей дурацкой консервной банке. Я собираюсь встретить старость с тобой здесь, у этого камина. А Дима… он должен прожить настоящую жизнь…

Я обнял её, чувствуя, как её тело, обычно такое собранное и сильное, сейчас мелко дрожит.

Слова закончились, и остались только прикосновения. Они говорили громче, чем любые клятвы. Огонь в камине догорал, отбрасывая на стены и потолок длинные, пляшущие тени, и комната погрузилась в тёплый, интимный полумрак.

Я провёл ладонью по её щеке, почувствовав под пальцами тепло кожи и влагу от невысохших слез. Она прикрыла глаза, прижалась губами к моей ладони, а затем расстегнула пуговицы на моём свитере. Её пальцы были тёплыми и чуть дрожащими, но движения — уверенными.

Я помог ей, сбросив ткань на пол, потом помог и с её свитером. Под ним оказалась простая льняная рубашка. Я наклонился и приник губами к яремной впадине у основания шеи Илоны, чувствуя под губами быстрый, живой пульс.

Она вздохнула, запрокинув голову, и её пальцы впились в мои волосы.

Мы не спешили — не сегодня. Я целовал её плечи, медленно стягивая с них ткань рубашки. Её руки скользнули по моей спине, исследуя напряжённые мышцы, старые шрамы, оставленные людьми, тварями, магией и сталью.

Мы опустились на толстый ковёр перед камином.

Я покрыл её тело поцелуями: грудь, где кожа была особенно нежной, ребра, живот. Она вздрагивала, когда мои губы касались особенно чувствительных мест, её дыхание сбивалось, становилось прерывистым. Руки Илоны блуждали по моей спине, плечам, шее, то лаская, то впиваясь ногтями в моменты особо острого ощущения.

Я вошёл в неё, и мы оба замерли на секунду. Илона обвила меня ногами, притянула глубже, и тихий стон, вырвавшийся из её горла, был полон желания…

А дальше… Дальше уже не было места мыслям. Только ритм — медленный, глубокий, вымеренный. Мы двигались в унисон, я чувствовал, как её тело отвечает мне, как напрягаются мышцы её живота, как её бёдра встречают мои толчки. Её ногти впивались мне в плечи, оставляя метки, которые, я знал, будут болеть завтра.

Хорошая боль… Боль, напоминающая о жизни. Я наклонился, чтобы поймать её губы в поцелуе. Он был солёным — от её слез, от нашего пота — и бесконечно сладким.

А затем мир взорвался, накрыл нас волной, заставив тела содрогнуться в немом крике. Илона зажмурилась, а через мгновение, следуя за ней, отдался и я, позволив волне тепла и пустотного блаженства смыть на миг все мысли, все страхи, всё, кроме ощущения её тела подо мной и её горячего дыхания на своей шее.

Мы лежали ещё долго, не двигаясь. Пот стекал по моей спине, её грудь быстро вздымалась под моей ладонью. Жар от камина становился приятным, обволакивающим. Я перевернулся на бок, удерживая её близко к себе, и она прижалась щекой к моему плечу…. И очень скоро уснула…

Тепло от камина и от тела Илоны ещё оставалось в моём теле, но в сердце уже поселилась тихая, неотступная тяжесть. Я осторожно высвободился из объятий жены — она лишь вздохнула во сне и прижалась к подушке — подхватил разбросанную одежду и облачился в неё уже у двери.

Тихими шагами я вышел в коридор. Дом спал. Лишь половицы под ногами издавали еле слышный скрип, знакомый, как собственное дыхание.

Я подошёл к двери в комнату Димы, приоткрыл её без звука.

Ночник в виде улыбающейся луны отбрасывал на стены мягкий голубоватый свет. В кровати, под одеялом с вышитыми звёздами, лежал мой сын. Его глаза были открыты. Он смотрел в потолок, и в его взгляде не было сонной затуманенности. Была какая-то недетская, сосредоточенная ясность.

— Папа? — тихо позвал он, повернув голову. Его голос, ещё тонкий и высокий, прозвучал в тишине комнаты как колокольчик.

— Ты чего не спишь, командир? — так же тихо спросил я, подходя и садясь на край его кровати.

— Не хочу, — просто ответил он. Потом помолчал, — Ты опять уезжаешь. Надолго?

Меня будто пронзило острое лезвие.

Он не спрашивал «куда». Он уже знал. Или догадывался. Или привык…

Война давно перестала быть абстракцией даже для него. Он слышал обрывки разговоров, видел, как мама иногда плачет, когда думает, что её никто не видит.

— На некоторое время, — осторожно сказал я, проводя рукой по его тёмным, таким похожим на мои, волосам.

— Мы потом увидимся? — спросил он, глядя прямо мне в глаза.

Забавно, но во взгляде сына не было страха — разве что, потребность в правде. Настоящей, без скидок на возраст.

И вот что я мог ему сказать? Что «всё будет хорошо»? Он был слишком умен для таких пустых слов. Он был сыном Илоны и моим, и умел определять ложь на счёт «раз».

— Да, — сказал я твёрдо, глядя в эти свои же, только детские, глаза, — Однозначно увидимся. Я обещаю.

Он задумчиво кивнул, как будто взвешивая мои слова на невидимых весах.

— Я верю. Потому что ты не такой, как другие.

Я улыбнулся. Это прозвучало не как детская фраза, а как констатация факта.

— А какой? — спросил я, по-прежнему улыбаясь.

Дима немного поморщился, пытаясь подобрать слова.

— Ну… Мама светится изнутри. Тётя Маша — холодная, как лёд и вода, но спокойная. Дядя Руслан… Он тёмный и колючий, и у него внутри… Болит как будто. У тёти Ани музыка внутри всегда играет… А ты… — он снова посмотрел на меня, и в его взгляде была растерянность человека, видящего сложную картину, которую не может описать, — Ты другой. Внутри другой.