Четвёртая сцена.

Руины мира, погибшего не в войне, а от «голода». Государь увидел планету, всю опутанную паутиной гигантских, пульсирующих корней. Древняя раса биотехников-пожирателей, совсем иных, чем Ур-Намму, высасывала энергию ядра своей звезды, пока та не погасла, превратившись в холодный белый карлик. От системы осталась лишь ледяная пустошь и высохшие, окаменевшие останки цивилизации, похожие на скелеты исполинских насекомых.

Пятый образ.

Война, сравнимая с апокалипсисом. Армады кораблей, похожих на морских гадов, сражались в поясе астероидов с существами из чистой тени, вырывающимися из разломов в реальности — точь-в-точь как те, что я показывал ему в своих роликах, но в миллион раз масштабнее. Взрывы плазменных батарей смешивались с воронками от бомб, разрывающих пространство-время. Он увидел, как гибнет планета — не просто взрывается, а схлопывается в сингулярность, поглощённая ошибкой в математической ткани мироздания, которую допустили сражающиеся.

Это был калейдоскоп. Десятки, сотни обрывков. Миры океанов, где разумные киты пели песни, управляющие течениями. Миры грибниц, охватывающие целые континенты единым мыслящим организмом. Цивилизации машин, давно забывших своих создателей. И везде — жизнь. Кипучая, странная, могущественная. И везде — войны, голод, экспансия, пожирание. Бесконечная вселенная, полная непостижимых чудес и не менее непостижимых ужасов.

Поток стих так же внезапно, как и начался. Я закрыл «шлюзы», отсекая сознание Государя от этого ошеломляющего вихря чужих вселенных.

— Это не мои воспоминания, — солгал я, глядя ему прямо в глаза, пока в его сознании метались эти образы, — Это то, что хранило Ядро Юя Великого. Обрывки чужих жизней, чужих миров. Того, что было до нас. И того, что придёт после, если мы проиграем. Ур-Намму не просто хочет уйти. Он хочет оставить дверь открытой нараспашку. И всё, что вы видели… это лишь бледные крохи из того, что ждёт нас по ту сторону.

Император сидел, откинувшись в кресле.

Его лицо было пепельно-серым, на лбу выступили капли холодного пота. Он дышал тяжело и прерывисто, словно только что пробежал марафон. Его пальцы, сжимавшие подлокотники, дрожали. Его собственная Искра, которую он всю жизнь считал вершиной могущества, теперь казалась ему крошечной, жалкой свечкой на фоне галактического урагана, который я только что развернул перед ним.

На фоне той мощи, что я хранил в СВОЕЙ Искре.

Он понял, что я могу убить его прямо сейчас, но по какой-то причине не делаю этого.

Он молчал. Долго.

Процессор его разума, отточенный десятилетиями управления империей, явно перегружался, пытаясь осмыслить увиденное. Он только что заглянул в бездну вселенной — и в мою, и в ту, что грозила поглотить его мир.

И бездна смотрела на него в ответ. И, наконец, Государь увидел в ней не абстрактную угрозу, а жуткую, неизбежную, бесконечно разнообразную реальность. Реальность, в которой его империя, его родная планета была всего лишь пылинкой.

И единственным щитом против этого хаоса был я…

Тишина в кабинете затягивалась, становясь густой и тягучей, как смола.

Я наблюдал, как в глазах Императора боролись стальные искры холодного разума с отблесками только что пережитого космического ужаса. Он медленно поднял дрожащую руку, провел ладонью по лицу, словно стирая с него остатки тех чудовищных видений, и его пальцы на мгновение задержались на веках.

Он посмотрел на меня, но видел уже не просто дерзкого беглеца или даже могущественного пожирателя. Он видел сосуд, в котором бурлила сила, способная в одиночку сравнивать с землей его столицу.

Сила, перед которой его личная мощь, мощь его дракона и всех архимагов, выстроившихся на площади, была не более чем детской забавой. Я видел, как этот расчет промелькнул в его взгляде — молниеносная оценка шансов.

Их не было. Если бы я захотел, его голова уже лежала бы на этом столе из черного дерева, а трон занял бы новый хозяин.

Это осознание — горькое, унизительное — заставило его сжаться внутри. Он был напуган. Не как ребенок в темноте, а как правитель, чья несокрушимая власть в одно мгновение оказалась иллюзией, мыльным пузырем, который я мог лопнуть одним лишь движением мысли.

И этот страх рождал самое опасное чувство — глухое, ядовитое недоверие.

Он всё ещё не верил мне до конца. Как мог он верить существу, которое только что продемонстрировало способность стереть границы между мирами и показать ему апокалипсис наяву?

Я был непредсказуемым фактором, оружием с собственной волей, и самая страшная угроза для империи могла исходить не от Ур-Намму, а от того, кто вызвался его остановить. Что помешало бы мне, расправившись с Советом, повернуть эту же силу против Кремля?

Ничего.

Я видел, как эти мысли клубились за его маской невозмутимости. Но я также видел и другое. Холодную, безжалостную логику государственника.

Угроза Ур-Намму и того, что стояло за ним, была уже не гипотетической. Она была реальной. Он только что своими чувствами, своей Искрой ощутил леденящее дыхание иных вселенных, полных существ, для которых он и его империя — всего лишь муравейник. Даже меньше.

И этот расчёт — расчёт наихудшего из зол — перевешивал! Мне даже пожирание эмоций было не нужно, чтобы это понять!

Страх перед мной был точечным, личным. Но страх перед тем, что грядёт, был тотальным и всеобъемлющим.

Император медленно выпрямился в кресле, его пальцы снова обрели твердость, сомкнувшись на набалдашнике трости. Дымка шока в его глазах рассеялась, уступив место привычной, ледяной проницательности. Но в ней теперь читалась трещина, глубокая и неизлечимая — трещина от того знания, что его мир не является центром мироздания.

— Предположим, — его голос прозвучал хрипло, он прочистил горло и начал снова, уже ровнее, — … Предположим, я допускаю, что твоя… фантасмагория имеет под собой основания. Что эта сущность, Ур-Намму, представляет угрозу того масштаба, который ты описал.

Он сделал паузу, впиваясь в меня взглядом, пытаясь прочесть хоть тень обмана.

— Ты показал мне проблему. Но я — Император. Я не могу строить политику и предпринимать действия на одних лишь кошмарах, даже самых убедительных. Мне нужен план, конкретные действия!

Он откинулся на спинку кресла, и его следующая фраза прозвучала с вынужденной, почти физически давящей на него тяжестью:

— Что ты предлагаешь, Апостолов?

20 января 2036 года.

Эфир буквально взорвался от сигналов экстренных новостей.

Все каналы, от государственных до развлекательных, прервали свои трансляции, чтобы показать одно и то же. Заставка с гербом Российской Империи и лаконичной, но пугающей надписью «ЧИСТАЯ ПЛАНЕТА» гордо пылала на миллионах экранов.

— Добрый вечер, Империя! В прямом эфире — экстренное специальное сообщение! — голос ведущего «Первого Имперского», Артёма Лебедева, дрожал от сдержанного возбуждения. Его лицо, обычно бесстрастное, было освещено внутренним ликованием — Сегодня наступил исторический день! Эпохальное событие, которое навсегда изменит наш мир!

Кадр сменился. На экране возникла панорама сурового северного ландшафта — Воркута, или что-то очень на неё похожее. Заснеженная тундра, искажённая магическим вихрем, который пульсировал кроваво-багровыми и ядовито-зелёными всполохами. Это было Урочище, стабильное и смертоносное, одно из сотен, уродующих карту страны.

— Вот так ещё вчера выглядела аномалия под кодовым названием «Медвежий Камень» — закадровый голос комментатора звучал торжественно и громко — 'Веками человечество было бессильно перед этой угрозой. Но не теперь!

Внезапно на краю кадра, снятого с большого расстояния, появилась одинокая фигура в тёмной куртке. Она была крошечной на фоне бушующей стихии.

— Видите фигуру? Дорогие телезрители, запомните этот момент! Вот он — человек, изменивший всё! — голос ведущего понизился до почти что священного шёпота.