— Вот как?

На этот раз улыбка на моём лице была не настоящей. Я вдруг понял, что мой сын может читать внутреннюю суть мага — в шесть лет! И что же, интересно, он увидел во мне?..

— У тебя… есть другая сила. Не такая, как у них всех. Не знаю, она как будто… старая. Очень-очень старая! И большая. Очень-очень большая! И в твоей голове… там есть картинки, которые не наши. Люди, которых я не знаю. И звёзды… другие звёзды, которых у нас на небе нет.

У меня по спине пробежал лёд.

Это совершенно точно не было детской фантазией.

Он видел! Видел то, что скрыто за пеленой моего нынешнего тела и личности. Видел след божественной искры, память Маркелия А'Стара, разбросанную по глубинам моей души!

Дерьмо космочервей! Мой сын обладал каким-то внутренним, неиспорченным зрением, которое проникало сквозь все маски! А я и не знал…

— А кто-то знает, что ты так видишь… «Внутрь» человека?

— Не, — Дима тряхнул головой, — Я никому не говорил.

— А про меня… Тебе мама говорила что-нибудь?

Дима снова отрицательно помотал головой.

— Нет. Я сам всегда знал. С тех пор, как себя помню. Просто… не понимал, что это, — Он помолчал, а потом задал вопрос, который, видимо, копил в себе годами, но боялся произнести, Пап… а кто ты такой? По правде?

Я смотрел на его серьёзное личико, на его широко открытые глаза, полные доверия, и… Что-то во мне дрогнуло и рассыпалось. Все стены, все защиты, вся осторожность.

Передо мной был не просто мой сын. Он был частью меня. Частью той самой старой, чужой души, что нашла здесь, в этом мире, своё продолжение. И он имел право знать правду.

В конце-концов — Илона же знает. Рано или поздно она бы ему рассказала, даже если бы я погиб. И, быть может, это мой последний разговор с сыном…

Я медленно вздохнул, и наклонился ближе к сыну:

— Ну что же, раз уж ты такой умный и догадливый, и всё про всех видишь… Давай-ка я и правда расскажу тебе, кто твой папа на самом деле. Но только чур — это должен быть наш с тобой самый главный секрет. Самый-самый. И ты никому об этом не расскажешь. Ладно?

Его глаза загорелись не детским любопытством, а чем-то более глубоким — жаждой знания, которая была ему не по возрасту.

Дима торжественно кивнул.

— Клянусь, — прошептал он.

22 января 2042 года. Военный аэродром под Москвой.

Глубокая зимняя ночь уступала место морозному, пасмурному утру. Холодный ветер нёс с собой запах авиационного топлива, снежной пыли и металла. Взлётная полоса и здания освещались резким светом прожекторов. Передо мной стоял гудящий двигателями реактивный АВИ «Ворон», который техники готовили к дальнему путешествию.

На обшивке, нахохлившись (странно, им же холод не страшен?) сидели Мунин и Хугин, мои верные вороны.

Мунина удалось откачать только сейчас, и он, явно недовольный тем, что пропустил всё веселье, рвался в драку против тех, кто нанёс ему «со-КАРРР-рушительное» поражение, как сказал сам маледикт. Хугин же после долгого отсутствия, восстановил силы сам — и молча был готов исполнять любые мои приказы.

Я услышал за спиной шаги и перевёл взгляд с воронов на три приближающиеся фигуры

Первым ко мне шагнул Арс.

Он был таким же, каким я запомнил его с первой нашей встречи — широкий в кости, с лицом, словно вырубленным топором из сибирской лиственницы. На нём был потёртый чёрный плащ, под которым угадывались контуры тяжёлого тактического жилета. Мы молча обнялись, затем встали друг напротив друга, и тёмные, глубоко посаженные глаза друга изучали моё лицо, будто пытаясь запечатлеть его на случай, если он больше никогда меня не увидит.

— Ты помнишь, как мы встретились? — спросил он.

— Ещё бы, — усмехнулся я, — Львов хотел тебя «воспитать» в коридоре «Арканума», в день поступления. Пытался прочесть лекцию о месте деревенщины в иерархии и сломал один из чароитов.

На лице Арса дрогнул едва заметный мускул — что-то вроде улыбки.

— А ты подошёл и так просто осадил его… Все боялись этого говнюка — кроме тебя… Ты ведь даже не оскорбил его тогда, просто за секунду заставил всех увидеть его истинное лицо… Что он тогда сказал?

— «Тут слишком сильно пахнет навозом».

— А ты посоветовал ему почистить подошвы, — тихо рассмеялся Арс, — Ты вступился за чужого. С тех пор… С тех пор ты постоянно это делал. Хоть и старался, чтобы казалось, что ты засранец, который себе на уме — я-то сразу понял… Тебе не всё равно. На других людей. И ты раз за разом это доказываешь.

У меня в горле вдруг встал ком. Арс никогда не говорил лишнего. Каждое его слово было выверено, как удар боевого молота — и сейчас этот молот попал по моим чувствам.

Дерьмо космочервей…

— Я хочу идти с тобой, — сказал Кабанов прямо, без обиняков, — Куда бы ты ни шёл.

Я покачал головой, чувствуя, как холодный ветер пробирается под воротник куртки.

— Нет, брат, не в этот раз. Туда, куда я направляюсь… Там не поможет ни твоя сила, ни стойкость. Там нет врага, в которого можно ударить. Там есть только… идея. И против идеи можно выставить только другую идею. А это — моя работа. Моё проклятие и мой дар.

Он смотрел на меня долго, будто проверяя на прочность мою решимость. Потом медленно кивнул. Это был не кивок согласия — скорее, принятия.

Принятия моей воли, как когда-то я принял его право быть собой.

— Тогда возвращайся, — произнёс Арс. Его рука сжала моё предплечье с силой, способной сломать кость, — Возвращайся живым. Или я найду тебя даже в этой твоей Пустоте и вытащу за шкирку обратно. Понял?

— Понял, — рассмеялся я.

Он отпустил мою руку, отступил на шаг и ударил кулаком по груди, там где бьётся сердце. Я ответил тем же.

Закатив глаза, Арса бесцеремонно отпихнула (попыталась это сделать) Аня и оказалась передо мной.

Она выглядела хрупкой призрачной тенью на фоне светлеющего неба и стального корпуса АВИ. На ней был длинный, не по сезону лёгкий плащ, на спине висела подаренная мной артефактная гитара.

— Ну что, герой, — начала она с привычной, чуть хрипловатой иронией в голосе. Уголки её губ дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку, но получилась лишь грустная гримаса, — Опять спасаешь мир? Должен же кто-то, да? А то все эти императоры да архимаги только и умеют, что совещания проводить.

— Кто-то должен, — согласился я, решив поддержать эту игру.

— Знаешь, когда-нибудь про тебя напишут рок-оперу, — она сделала паузу, глядя куда-то мимо меня, — Или симфонию с Императорским хором. И обязательно будет партия для электрогитары с дисторшном! Потому что классическим оркестром такую жизнь не передать. Слишком много… диссонанса. Знаешь, я, наверное, и сама её напишу. Если выживу.

Она замолчала. Ветер выл в растяжках антенн, и странным образом этот звук был похож на звук огромной гигантской струны.

— Я буду скучать по… По нам, Марк, — её голос внезапно стал тихим, без единой ноты шутки, — По тому, как ты слушал мою игру. По нашим тусовкам времён «Арканума». По всем этим грёбаным вылазкам в Урочище, по праздникам, которые мы отмечали… По всему.

Она быстро провела тыльной стороной ладони по глазам. Но я всё равно увидел, как на её ресницах повисла одна-единственная, крошечная, бриллиантовая слеза. Она поймала мой взгляд и фыркнула, пытаясь вернуть себе маску ироничности.

— Проклятье, Апостолов, смотри, до чего ты меня довёл! — Она шагнула вперёд и, неожиданно резко, обняла меня. Её тело было тонким и тёплым, а пальцы впились в спину с силой, которой я от неё не ждал. Она прошептала мне на ухо, и её дыхание пахло мятой и чем-то горьким, как полынь, — Ты должен вернуться. Обещай, сволочь!

— Я постараюсь, Аня.

Она оторвалась от меня, резко кивнула и, не оглядываясь, пошла прочь, высоко подняв голову. Но её плечи слегка подрагивали.

Осталась Маша.

Она стояла чуть в стороне, как будто не решаясь приблизиться. Её пальцы нервно перебирали прядь длинных золотистых волос. На её обычно холодном, отстранённом лице читалась неловкость, почти смущение. Подаренный мной дракончик, её вечный спутник, не вился вокруг, а кружил где-то в небе, будто не решаясь лезть в наш разговор.