— Покажи, — попросил я.

Салтыков кивнул, забрал у меня предплечье и активировал его. Тихое гудение заполнило пространство вокруг нас. Он повернулся к глухой, бронированной стене в дальнем конце лаборатории.

Пётр не стал принимать боевую стойку, не стал произносить заклинаний. Он просто щёлкнул пальцами.

Воздух дрогнул. Не было ни вспышки, ни грохота. Просто участок стены размером с грузовик… перестал существовать! Исчез. Будто его стёрли из мира.

На его месте зияла идеально ровная дыра, края которой светились раскалённым докрасна металлом и потоками расплавленного бетона.

Я посмотрел на дыру, затем на изящные репульсоры на руке Салтыкова, и почувствовал, как по моим губам расползается широкая улыбка. Впервые за долгие месяцы в груди вспыхнула не ярость, не отчаяние, а нечто забытое, тёплое и могучее — надежда.

С помощью этой технологии, этого симбиоза кода и воли, мне удастся вернуть утраченную силу!

Артём Сергеевич Клюев аккуратно разложил бутерброды на салфетке, поправил очки и вздохнул с лёгкой усталостью.

Десять лет в отделе кадрового делопроизводства Управления тылового обеспечения научили его двум вещам: никогда не выделяться и ценить предсказуемость. Его рабочий день был отлаженным механизмом и раньше: приход ровно в 8:45, чашка чая в 10:00, обед с 13:00 до 13:45, и уход в 17:30.

Ни минутой раньше, ни минутой позже.

Он был идеальным винтиком системы — неприметный но исполнительный, немного сутулый мужчина лет сорока, в недорогом, но аккуратном костюме. Его лицо не запоминалось, голос не выделялся, мнение по любому вопросу всегда совпадало с мнением большинства. Сослуживцы ценили его за неконфликтность и исполнительность, но вряд ли кто-то мог вспомнить о нём, выйдя за порог здания.

Воздух в столовой был густым от запаха подгоревшего масла, дешёвого кофе и звуков негромких разговоров. Ложки звякали о пластиковые подносы, где-то смеялась группа молодых сотрудников.

Артём Сергеевич сидел за своим привычным столиком у окна, выходящего на внутренний двор.

— Слышали, новости? — сидящий рядом Вадим из бухгалтерии отложил смартфон, с экрана которого застывшим кадром смотрело полуразрушенное здание, — Опять ужесточения! Пишут, что скорее всего через месяц всем сотрудникам надо будет проходить какие-то новые проверки.

Артём Сергеевич медленно прожевал кусок хлеба, кивнул. Его движения были плавными.

— Да, читал. После Шадринска это вроде как ожидаемо, — его голос был ровным, без эмоций, — Всегда же так.

— Как?

— Сначала громкие заявления, потом паника, потом закручивание гаек. Как по расписанию.

— А тебе не страшно, Артём? — встряла в разговор Лариса из отдела кадров, её голос дрожал от возбуждения, — Говорят, там… люди становились нелюдями! На своих нападали! А этот купол… И ведь до сих пор не понятно, что это было! Теракты еретиков? Магия? Очередные инопланетяне?

Артём Сергеевич отпил глоток чая, поставил кружку на блюдце.

— Страшно? Хм, да нет, пожалуй. Процедура — есть процедура, нам-то чего переживать? Пройдём, отметимся, будем жить дальше. Всё это явно к каким-то большим событиям, Лариса. Как всегда бывает в таких случаях. Власти что-то знают, чего не знаем мы. А мы — маленькие люди. Наша задача — не высовываться и работать.

Артём Сергеевич улыбнулся простой, безобидной улыбкой.

В его глазах не было ни страха, ни любопытства — лишь плоская, пустая ясность. Он обсудил новости, посетовал на возросший бумажный вал из-за возросшего количества работы и запросов из «Маготеха», посочувствовал Ларисе и вернулся к своим бутербродам.

Он был своим. Абсолютно своим!

Никто не мог заметить, что за этой обыденностью скрывалось нечто иное. Никто не видел, как иногда, в полной тишине его квартиры, его зрачки на секунду затягивало лиловой, цифровой рябью. Никто не чувствовал, что его мысли — это не его мысли, а холодные, исполняемые команды, загруженные в его мозг.

Вечер.

Квартира Артёма Сергеевича в панельной многоэтажке на окраине Москвы была таким же образцом непримечательности, как и он сам. Стандартная мебель, стандартный ремонт, чистота, порядок. Ничего лишнего. Он стоял у окна, глядя на вечерний город, залитый неоновым светом реклам и фонарей. Где-то там, в этих огнях, кипела жизнь, плелись интриги, принимались решения.

Клюев подошёл к компактному кухонному гарнитуру, поставил на плиту чайник. Всё в его мире было подчинено порядку. Каждая вещь на своём месте. Каждое действие — часть рутины. Эта рутина была его щитом, его идеальной маскировкой.

Пока чайник закипал, он сел за стол и взял в руки планшет.

На экране — сводка новостей. Тот же Шадринск, заявления официальных лиц, призывы сохранять спокойствие. Он пролистал их с тем же равнодушным видом, с каким просматривал отчёты по кадровому учёту. Ни одна мышца на его лице не дрогнула, когда он увидел репортаж с места событий — развороченные улицы, следы боёв, лица людей, утративших всё.

Внутри него не было ни злорадства, ни страха, ни сомнений. Был лишь холодный, безошибочный алгоритм. Ожидание.

Чайник зашипел, выключаясь. Артём Сергеевич встал, заварил чай в своей привычной синей кружке. Пар поднялся облачком, затуманив на мгновение стёкла его очков.

Мужчина не испытывал ненависти к системе, которую должен был разрушить. Не испытывал жалости к тем, кого предстояло заразить. Он был пустым сосудом, наполненным чужой, безжалостной волей, желающей…

Изменить этот мира.

Артём Сергеевич был «спящим». Одним из сотен, тысяч, рассеянных по всей Империи.

«Они» — та сила, что обратила Курташина — предвидели происходящий сценарий. Предвидели, что в случае провала в Шадринске первый удар придётся по верхушке — чиновникам, генералам, магократии. Система защиты была настроена на поиск мощных, ярких аномалий, на тех, кто обладал влиянием и силой.

Но никто не искал Артёма Сергеевича Клюева. Он был идеальным носителем. Не занимал высокого поста, не обладал магическим даром, не представлял никакого интереса для сканеров Инквизиции и «Маготеха».

После «обращения» его задача была проста — жить.

Работать, быть своим — и ждать.

Ждать момента, когда мимо него пройдёт кто-то важный. Чей-то неосторожный взгляд, случайное рукопожатие, чашка кофе, поданная в нужный момент…

Его «одержимость» не была агрессивной, яростной, как у тех тварей в Шадринске. Она не была такой яркой, как у «Первых».

Она была тихой, стерильной, как инструмент, разработанный для точечной, хирургической операции. Он был ключом, предназначенным для одного, строго определённого замка. Контейнером, который должен был в нужный момент вскрыться и заразить высокопоставленную цель.

Дождь в Детройте шёл уже несколько дней.

Он не омывал, а запечатывал грязь, вдавливая её в потрескавшийся асфальт и ржавые балки заброшенных заводов. Воздух пах окисленным металлом, затхлой водой и едкой магической гарью от самодельных горелок, на которых пытались что-то варить в подворотнях.

Здесь рухнула не просто индустрия — здесь сгнила мечта, оставив после себя лоскутное одеяло из маго-технологических анклавов, отгороженных мерцающими силовыми полями, и трущоб, где царил закон сильнейшего.

Именно в этой серой зоне, в баре с вывеской «The Rusty Bolt», что мигала словно под воздействием короткого замыкания, делал своё дело Джек «Счастливчик».

Он не был похож на стерильного клерка Артёма. Его лицо покрывали шрамы, руки были исчерчены татуировками со светящимися руническими контурами, а в глазах стояла привычная усталость обитателя дна.

Он был своим на этих улицах. Знакомым лицом, которое могло достать дистиллированный энергокристалл, починить сломанный грави-стабилизатор или найти «работу».

Сейчас он сидел в углу бара, за столиком, залитым липким слоем… «чего-то», что когда-то, возможно, было пивом. Перед ним сидел паренёк лет двадцати, Майкл. Его одежда была поношенной, глаза лихорадочно блестели от недавно принятого дешёвого стимулятора — и отчаяния.