Я провёл рукой по разложенным на столе бумагам, ощущая её шершавость под пальцами.

— Они не согласятся, — сказал тихо, но чётко, — Или согласятся, но не все, а этого мне будет очень мало. Но на уговоры, на дискуссии, на попытки доказать математическую вероятность успеха уйдут недели. А потом ещё столько же на преодоление старых обид, амбиций и страха. А у нас нет этого времени.

Император нахмурился. Он уловил новый тон в моем голосе — не расчёт стратега, а холодную решимость палача, занёсшего топор над чужой головой.

— Мне не нравится твой тон, Марк. Что ты хочешь этис сказать?

Я поднял на него взгляд, стараясь быть максимально откровенным. Настолько, насколько это было возможно, не раскрывая самой чудовищной сердцевины моего плана.

— Я говорю о том, что мы не будем спрашивать их разрешения… Государь.

В комнате снова стало тихо. Император замер, его лицо стало непроницаемой маской, но в глазах вспыхнуло и погасло что-то — удивление, отторжение, а затем — быстрое осмысление.

— Повтори, — его голос потерял всякую теплоту, вновь став плоским и… опасным.

— Мы не будем спрашивать их мнения, Александр, — я не отвёл глаз, — Не в этот раз. Мы не можем себе этого позволить. Когда ты собираешь армию для последнего шанса, ты не устраиваешь голосование среди солдат, брать ли им в руки оружие, или нет. Ты отдаёшь приказ. То, что я предлагаю — наше оружие. Маги в списке — его части. Критические, незаменимые части. Их воля, их согласие… это роскошь, на которую у мира нет ресурсов. И времени тоже нет, как я уже сказал.

— Ты говоришь о… принуждении? — Он произнес слово без эмоций, но воздух в кабинете сгустился, зарядившись напряжением. Сила, дремавшая в Императоре, проснулась и насторожилась, как зверь, — О том, чтобы силой загнать величайших магов планеты в твой круг и выжать из них все соки, против их желания? Ты понимаешь, что это не просто преступление? Это… кощунство! Ты уничтожишь не только их силу. Ты убье́шь саму идею, ради которой мы боремся! Идею выбора, человечности!

— Человечность проигрывает! — мой голос чуть сорвался, и в нём прорвалась та самая горечь, что копилась месяцами, — Она проиграла в Марракеше, когда люди шли в лиловый туман, прельщенные снами! Она проиграла в Тегеране, когда сосед начал стрелять в соседа из-за шёпота в водосточных трубах! В Америке, в Австралии, в Африке и Индонезии! «Шестёрка» выигрывает именно потому, что использует нашу человечность — наши страхи, наши надежды, нашу потребность в выборе! — против нас. А мы всё ещё пытаемся играть по правилам, которые уже давно не работают!

Я с силой ткнул пальцем в одну из сводок.

— Ты сам только что сказал: пора стать мечом, а не щитом! Меч не спрашивает разрешения! Он режет, когда им управляют! И ты сказал, что готов стать этим мечом! А я… Я готов быть тем, кто направляет удар. Но для этого лезвие должно быть цельным. Без трещин, без сомнений! Если один из нас в последний момент дрогнет — всё рухнет. Я не могу этого допустить. Не для того я столько раз жертвовал собой, сначала защищая твой сувернитет от еретиков и чернокнижников, затем спасал мир от Ур-Намму, чтобы сейчас проиграть просто из-за каких-то принципов!

Император молчал. Его лицо было каменным, но я видел, как в его глазах идет борьба. Борьба правителя, привыкшего к хоть какой-то легитимности, даже в отчаянии — и стратега, видящего безвыходность. Он медленно поднялся и вновь подошёл к окну.

— Ты все уже решил. Да? — спросил он, глядя в щели ставень. В его голосе не было гнева. Была усталая констатация факта, — Ты пришёл не советоваться, не спрашивать моего разрешения. Ты пришел предупредить…

— Я пришел заручиться твоим пониманием, — поправил его я, — Твоей поддержкой! Да, мы их обманем! Объявим всеобщий сбор, расскажем, что у нас появилось оружие — хотя это даже ложью не будет! Просто им незачем знать, какое именно это оружие! И ты убедишь их, что мы собираемся дать победный бой!

Император резко обернулся.

— Ты используешь меня. Как приманку! Чтобы заманить в ловушку сильнейших магов планеты!

— Да, — без обиняков согласился я, — Твой авторитет и пример — единственное, что заставит их выступить вместе, отложив подозрения. Твое присутствие на фронте, в центре боя, успокоит их! Они поверят в это — потому что хотят верить.

— А потом ты… что? Обездвижишь их? Одурманишь? — В голосе Александра прозвучала откровенная горечь.

— Я сделаю так, чтобы они выполнили свою роль, — уклончиво ответил я, — Безболезненно, без страданий! Они даже не поймут, что произошло, пока не очнутся… другими.

— Или не очнутся вовсе…

— Александр, — я вздохнул, — Я жертвовал собой огромное количество раз — ради Империи, ради мира. И никогда передо мной не вставал вопрос о том, делать это, или нет, и каким способом я должен победить. Я хочу, чтобы мы выжили — точка. Но в этот раз я не справлюсь один, и говорю об этом открыто. Прошу помощи! И если ты мне её не окажешь… Если я не реализую то, что должен — мы проиграем. Мы оба это знаем.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд, и я видел, как в нём гаснет последняя искра надежды на «чистую» победу. Ту, где герои жертвуют собой сознательно и доблестно.

Я предлагал ему грязную, подлую победу мясника…

— Ты станешь для них худшим монстром, чем «Шестерка», — наконец выдохнул Государь.

Но это не было осуждением. Это был приговор.

— Возможно, — я кивнул, — Но я стану монстром, который спасет мир! Они простят меня или проклянут — это будет уже их проблема. Проблема живых. У меня же иная задача — обеспечить им право на эту проблему. Потому что, Александр…

Я замолчал на несколько мгновений — слова застряли в горле:

— … Потому что все мои расчёты показывают, что я не выживу.

Император снова отвернулся к окну, за которым был его гибнущий мир.

И на этот раз его борьба была короткой. Стратег победил правителя.

— Я… не одобряю этого, Марк, — сказал он тихо, но чётко, — Это предательство самого духа того, за что мы сражаемся. Но… — он сделал паузу, и его плечи слегка опустились, — Но т прав, я не вижу иного пути. И я не смогу тебя остановить. Даже если бы захотел… Ты зашел слишком далеко. Думаю, пойди я прямо сейчас против тебя — ты мог бы меня одолеть этой своей Пустотой, и всё равно провернуть свой ритуал… И ты прав — времени у нас нет. На уговоры… нет времени.

Он обернулся, и в его взгляде уже не было ни удивления, ни озадаченности. Была лишь тяжёлая решимость.

— Делай что должен. Я обеспечу участие сильнейших в твоей… Атаке. Но, Марк… — он сделал шаг ко мне, и его голос стал ледяным, как сталь, — Если ты хоть в чём-то ошибся… если этот твой «последний шанс» окажется лишь собственной игрой, или бессмысленной бойней лучших из нас… Я найду тебя. В любом обличье, в любой пустоте. И мы сведем последние счеты. Лично.

Это не была угроза. Это было обещание. И в нем была своя, мрачная честность.

— Договорились, — я кивнул, не испытывая страха, — Начинай переговоры, Государь. У нас неделя на подготовку — потом станет поздно.

Я сделал это… Убедил важнейшего человека Империи пожертвовать собой, и убедил его помочь мне пожертвовать сильнейшими из оставшихся магов планеты.

Дерьмо космочервей… Как же гадко на душе оттого, что всё это — лишь часть моего плана, а не его финал… И как же хорошо, что Государь не узнает о том, каким именно образом я задумал победить…

— Александр, — назвал я его по имени, встав из-за стола.

Он обернулся.

— Что?

— Спасибо. За доверие, которого я не заслуживаю. За готовность разделить бремя. За то, что не стал мешать. За всё. Ты… Лучший Император, которого только может пожелать государство.

Он смотрел на меня несколько секунд, и в его усталых глазах мелькнуло что-то сложное. Что-то, что могло бы стать улыбкой, слезой или проклятием в иных обстоятельствах.

Я не сразу понял, что это было простое понимание.

— Не благодари, Марк, — ответил он, — Мы не делаем доброе дело. Мы совершаем необходимое зло. Думаю, благодарность здесь неуместна. Просто… сделай так, чтобы это сработало. Чтобы когда-нибудь, если кто-то будет писать историю этих дней, в ней было что-то кроме описания нашего конца.