Все закивали. План был не идеальный — любой план не идеален, когда идёшь на крепость с реки. Но другого у нас не было.

Ночь перед боем я почти не спал. Сидел на носу струга, смотрел на звёзды. Голоса снова звучали в темноте — протяжные, тоскливые. Теперь мне казалось, что я даже различаю слова, хотя это было невозможно.

Рядом сел Ермак. Молча. Тоже слушал.

— Как думаешь, — спросил он негромко, — возьмём город?

— Возьмём, — ответил я. — Или погибнем. Других вариантов нет.

— Хороший ответ.

Мы помолчали.

— Эти голоса, — продолжил Ермак. — Ты знаешь, что это?

— Не знаю. Может, ветер. Может, птицы.

— Может.

Он поднялся, постоял, глядя в темноту.

— Но я слышал такое раньше.

— И что делал?

— Молился. И шёл в бой.

Он ушёл. Я остался сидеть, глядя на звёзды. Странное чувство — знать, что завтра, возможно, всё решится. Либо мы возьмём этот чёртов Эртиш-Шахр, либо бухарцы перетопят наши струги, и всё закончится на дне Иртыша. Третьего не дано.

На рассвете мы снялись с якоря. Туман ещё висел над водой, но уже редел — через час растает совсем. Впереди, верстах в десяти, стоял город. Его ещё не было видно, но я знал — он там. Ждёт нас.

Струги выстроились в линию. Головные — два, с нарезными пушками — впереди. За ними — основная масса. Ракетные корабли — в середине строя, под прикрытием. Их время придёт немного позже.

Остяки и вогулы натягивали тетивы, проверяли стрелы. Лица их были спокойны. Охотники, привыкшие убивать, отбросили все мистические страхи прошлых дней и пошли навстречу судьбе.

И вот показались стены.

С реки город выглядел внушительно — высокий частокол, башни по углам, над воротами развевается знамя. Зелёное, с золотой вязью. Бухарское. Работали они бухарцы быстро. Видно, что мастера руководили стройкой хорошие. И рабочих рук хватало.

Я навёл трубу на бруствер. Вот она — пушка. Громадина. Ствол длинный, тяжёлый, на мощном лафете. Где-то за стеной вокруг нее суетится расчёт. Готовятся. А может, уже готовы. С ночи, а то и раньше.

— Видишь? — спросил Ермак.

— Вижу.

— Далеко до них?

— Версты две.

— А наши достанут?

Я вздохнул. По всем расчётам — должна. Нарезной ствол, удлинённый снаряд, усиленный заряд. Но теория — это теория.

— Попробуем, — сказал я.

— А они до нас здесь?

— Не знаю…

Ермак выкрикнул команду, и струги замедлили ход, сбросили якоря.

Сейчас начнётся.

С берега нас давно заметили. Я видел в подзорную трубу, как на стенах бегали люди, как кто-то указывал на реку.

Думаю, они уже наводили орудие.

Струги со сброшенными якорями замерли. Течение здесь было слабым, и нас почти не сносило.

Бухарцы выстрелили первыми.

Грохот ударил по ушам даже на таком расстоянии. Я увидел, как из жерла вырвался столб огня и дыма, как огромное ядро, видимое глазу, по высокой дуге пошло вверх, вверх, вперед… и рухнуло в воду далеко впереди нас, саженях в ста от нас.

— Не достали, — выдохнул кто-то рядом.

— И не достанут, — сказал я, пытаясь произнести это максимально уверенно. — Огонь!

Наша пушка рявкнул. После бухарской ее голос казался почти негромким — резкий, сухой треск вместо утробного рёва. Я следил в трубу за полётом снаряда. Недолёт, сажен тридцать. Разрыв поднял фонтан земли перед укреплением.

— Чуть дальше, — скомандовал я.

Выстрел второй дальнобойной пушки тоже промазал, тоже сделал недолет.

Второй наш выстрел лёг левее, но уже на нужном расстоянии, ударил в деревянную стену и пробил ее. Щепки полетели в разные стороны. От города даже на таком расстоянии донеслись крики — похоже, не ожидали от нас такого.

Выстрел другого нарезного орудия ударил в землю под самой стеной.

Хорошо, но недостаточно.

Бухарцы тем временем перезаряжались. Мы со своими двумя банниками и пороховыми картузами серьезно превосходим их в скорострельности. Это радует!

— Чуть правее. Два пальца. Бей.

Третий снаряд попал точно в основание бруствера. Полетело каменное крошево, но пушка выстрелила еще раз. Сейчас ядро долетело до линии стругов, но легло между ними. Однако всплеск показался нам чудовищным. Будто кит выпрыгнул из воды и плюхнулся обратно.

— Продолжаем, не обращай внимания!

Теперь наши снаряды ложились либо в каменную кладь вокруг бухарского орудия, либо на небольшом отдалении. И мой пушки, и соседней. Бухарцы успели выстрелить еще только раз — опять мимо, и ядро ударило весьма далеко.

А потом наш выстрел пробил уже почти разрушенную каменную защиту и попал в лафет. Дуло бухарской пушки стало смотреть куда-то в сторону, не на нашу речную эскадру.

Наверное, это все. Главное дело сделано.

На стругах заорали — торжествующе, страшно.

— Не время праздновать, — сказал я. — Давим остальные пушки, ломаем стену.

Бухарцы и не пытались отвечать. Малые орудия достать нас не могли никак. Их только откатили вглубь за деревянную стену, которую сейчас били наши выстрелы. Бухарцы хотели дождаться, пока мы высадимся, но дураков среди нас нет. Не спрячетесь. Пока не доломаем стену, чтобы видеть то, что происходит в городе, никакого штурма.

Попытка спрятать свои легкие пушки сослужила врагу плохую службу. Теперь мы, не опасаясь его артиллерии, подвели все струги на расстояние выстрела и начали, не жалея пороха, сносить стену и показывающиеся постройки за ней.

А потом настал черёд ракет.

Иван Кольцо сам вызвался командовать ракетчиками. Ему нравились эти «огненные стрелы», как он их называл. Нравилось, что они воют в полёте, нравилось видеть их огненный полет.

Первая ракета ушла с шипением и свистом, оставляя за собой дымный хвост. Ударила в какую-то постройку — вспышка, взрыв горящей смеси, пламя охватило сухое дерево почти мгновенно.

— Добро, — крикнул Иван. — Ещё давай!

Ракеты уходили одна за другой. Зажигательные подпаливали город, осколочные калечили защитников. Я видел в трубу, как люди мечутся между постройками, как кто-то пытается навести порядок, командовать, как другие в сторону леса за городом и перелезают через стену в попытке спастись.

Эртиш-Шахром горел.

Пламя охватывало постройку за постройкой. Дым поднимался к низкому осеннему небу чёрным столбом, и казалось, что там, на берегу, открылась дверь в преисподнюю.

— Максим! — голос Ермака вырвал меня из оцепенения. — Хватит огня. Пора высаживаться.

Струги ткнулись носами в илистый берег ниже горящего города. Казаки, подбадривая себя криками и руганью, прыгали в мелкую воду, вытаскивали на сушу лёгкие пушки и шли на город. Рядом с ними высаживались союзники — остяки и вогулы. Эти воевали молча, с луками наготове, и лица их были непроницаемы.

Город встретил нас дымом и жаром. Многие постройки ещё пылали, другие дымились, третьи лежали в руинах. Трупы — много трупов. Некоторые обгоревшие до неузнаваемости.

Первых живых бухарцев мы встретили у полуразрушенной мечети. Десятка два, в хороших доспехах — видимо, личная охрана кого-то из начальников.

— Сдавайтесь! — крикнул толмач. — Сдавайтесь, и будете жить!

В ответ прилетела стрела. Она промазала, но намерение было ясным.

— Ну, как хотите, — проворчал Ермак.

Бой был коротким. Бухарцы дрались отчаянно — я отдам им должное, они не бежали, не молили о пощаде, встречали казачьи пули и падали один за другим. Их было слишком мало, и у нас было преимущество в оружии.

Мы продвигались вглубь города, и везде повторялось одно и то же. Небольшие группы защитников — кто с оружием, кто без — выходили из-за углов, из подвалов, из дымящихся развалин. Одни сражались и погибали. Другие, увидев силу казаков, бросали оружие и поднимали руки.

Пленных становилось всё больше.

Остяки и вогулы тоже не стояли без дела. Они прочёсывали окраины, выгоняли прятавшихся, перехватывали тех, кто пытался бежать в лес.

К полудню город был наш.