Возни было много. Бабы из местных, что остались в городке после нашего прихода, поглядывали на меня с удивлением. Воин, а занимается бабьим делом — ткань стирает. Некоторые посмеивались в кулак. Я не обращал внимания.

На четвёртый день я разложил оба куска на снегу — и сам не поверил своим глазам. Получилось. Конопляная ткань побелела не до конца, осталась чуть сероватой, но льняная вышла хороша — почти как снег. Не совсем, конечно, но на расстоянии в полсотни шагов различить будет трудно.

Я стоял над этим полотном и думал о том, чего здесь никто никогда не видел. Маскировочный халат. Масхалат, как его называли у нас. Простая вещь, если знаешь — накидка с капюшоном, просторная, чтобы надеть поверх любой одежды. Белая, чтобы сливаться со снегом. Человек в таком халате, если ляжет в сугроб и не будет шевелиться, становится невидимкой.

А если их будет пятьдесят? Сто? Двести?

Представил себе: ночь, луна, снежная равнина. Татарский стан — юрты, костры, лошади. Дозорные смотрят в степь, но ничего не видят. А между тем сотня казаков уже подползла на расстояние выстрела. Белые призраки на белом снегу. Потом — залп. И вот они уже встают, бегут к юртам, и в лунном свете кажутся не людьми, а духами. Выходцами с того света. Мстителями из старых сказок.

Татары — люди суеверные. Они и так немного считают нас колдунами. А если мы ещё и выглядеть будем как нечто потустороннее… Страх — оружие не хуже пищали. Иногда даже лучше. Напуганный враг бежит, ещё не вступив в бой.

Я собрал нескольких баб, показал им, что нужно шить. Объяснил, как должен сидеть халат — свободно, чтобы не стеснять движений. Капюшон — широкий, чтобы закрыть и шапку, и лицо до самых глаз. Они закивали, взялись за работу.

Ермаку я пока ничего не говорил. Атаман занят был другими делами. Потом расскажу. Когда будет что показать. Когда первый халат сошьют, надену и выйду к нему — пусть сам увидит, как это работает.

А еще нам понадобятся лыжи. Сейчас они есть у казаков, но далеко не у всех. А снег глубокий, по пояс местами — без лыж идти просто невозможно.

И я взялся за работу. Древесину выбрал берёзовую — она достаточно прочная, гибкая и в Кашлыке её хватало. Присмотрел несколько молодых деревьев с ровными, без сучков, стволами. Рубил сам, помогали двое казаков.

Сначала я расколол стволы на плахи — широкие, в две ладони, и толщиной в палец с небольшим. Свежая берёза колется хорошо, главное — бить точно по волокнам. Потом стесал плахи топором, придавая им нужную форму: спереди сужение и загиб кверху, сзади прямой срез. Носки лыж нужно было загнуть, иначе они будут зарываться в снег. Для этого я распарил передние концы в котле с кипящей водой, потом вставил их в специальную колодку и оставил сохнуть.

Самым долгим делом оказалась подбивка. Без меха лыжи годятся только для равнины — на любом подъёме они скользят назад. А в Сибири какая равнина? Сплошные холмы да овраги.

Соболий или бобровый мех я даже не рассматривал — это безумие пускать такую ценность на лыжи. Взял оленьи камусы — шкуры с ног оленя. Их в Кашлыке хватало: местные остяки принесли на обмен. Камус недорогой, жёсткий, ворс на нём короткий и очень плотный. Прикрепил я его ворсом назад — так лыжа скользит вперёд, но не едет назад при подъёме.

Клей варил рыбий, из осетровых пузырей. Мазал щедро, прижимал камус к дереву и обматывал ремнями до полного высыхания.

Палки вырезал из той же берёзы. В рост человека, прямые, крепкие. Снизу — развилка, чтобы не проваливались в снег. Некоторые казаки точили на концах железные наконечники, но я решил, что это лишнее — утяжеляет палку, втыкается очень глубоко, а проку немного.

Первую пару я испытал сам. Вышел за острог на рассвете. Лыжи шли легко, послушно. На ровном месте я разгонялся, отталкиваясь палкой, и катился саженей по пять. На подъёме камус держал отлично — лыжи не ехали назад. На спуске пришлось приноровиться, но тут уже дело практики.

Вернувшись в острог, я передал лыжи одному казаку на пробу. Тот прошёлся до леса и обратно, вернулся довольный.

— Добрые лыжи, — признал он. — Лёгкие, а по снегу будто сами несут.

А потом дошла очередь до моих самых смелых замыслов. Кашлык стоял под снежными шапками, дым от кузниц поднимался в серое небо, а я не находил себе покоя. Мысль о шрапнельном снаряде преследовала меня уже давно.

Главная наша беда состояла в том, что картечь, при всей своей убойной силе, имела слишком малую дальность. А если у татар появятся собственные орудия — а по слухам, бухарские мастера уже отливали для хана стволы — мы окажемся под огнём, не имея возможности ответить. Новые пушки с длинным стволом отчасти решили эту проблему — но только отчасти.

Идея была проста, как всё гениальное: заставить снаряд пролететь нужное расстояние и взорваться над головами врага, осыпав его свинцовым дождём. Но воплощение этой идеи требовало точности, какой здесь, в шестнадцатом веке, добиться непросто.

Я начал с корпуса. Обычное чугунное ядро не годилось — мне требовалась полая сфера с достаточно толстыми стенками, чтобы выдержать выстрел из пушки, но достаточно тонкими, чтобы разлететься на осколки при взрыве внутреннего заряда. После нескольких неудачных попыток я остановился на бронзе. Я изготовил глиняную форму из двух половин с глиняным же сердечником внутри. Между внешней формой и сердечником оставалось пространство — туда и заливался металл.

Первые две отливки пошли в брак. То стенки получались неравномерными, то в металле образовывались каверны, ослаблявшие конструкцию. Но четвёртая сфера вышла почти идеальной.

Следующей задачей стала запальная трубка. Именно она определяла, когда снаряд взорвётся, а значит — на каком расстоянии от орудия произойдёт поражение. Я вырезал трубки из сухой осины, набил их медленно горящим составом из пороховой мякоти, смешанной с угольной пылью и небольшим количеством серы. Состав горел равномерно, и я тщательно замерил скорость его сгорания.

На корпусе снаряда я предусмотрел резьбовое отверстие под трубку. Запальные трубки разной длины позволяли варьировать время горения, а значит, и дистанцию подрыва. Перед выстрелом канонир должен был оценить расстояние до цели, выбрать трубку нужной длины, ввинтить её в снаряд и поджечь перед заряжанием. Огонь от выстрела должен был поддержать горение, но не потушить его.

Внутрь корпуса я засыпал заряд мелкого пороха — около четверти фунта — и несколько десятков свинцовых пуль. Отверстие запечатывал деревянной пробкой, залитой воском. Общий вес снаряда составлял около пяти фунтов — вполне подходяще для нашей малой полевой пушки.

Скоро у меня было готово шесть снарядов и два десятка запальных трубок разной длины. Настало время испытаний.

Я выбрал день, когда ветер стих и небо прояснилось. Место для стрельбища — рядом с городом. Я расставил снопы соломы, изображавшие строй пехоты — три ряда по десять снопов в каждом, на расстоянии локтя друг от друга.

Мещеряк, который пришел на испытания, смотрел на мои приготовления с плохо скрываемым любопытством.

— Чего затеял-то, Максим? — спросил он, поглаживая бороду. — Ядра у нас и так добрые.

— Увидишь, — ответил я.

Первый выстрел я решил сделать на малую дистанцию — около двухсот пятидесяти саженей. Зарядил орудие, выбрал трубку, ввинтил в снаряд. Поднёс фитиль к трубке — состав занялся тусклым красноватым огоньком. Быстро вложил снаряд в ствол, трубкой вперёд, и выстрелил.

Грохот! Снаряд ушёл по пологой дуге. Раз, два, три, четыре, пять…

Второй грохот, глуше и рассыпчатее первого, раздался прямо над снопами. Облачко сизого дыма повисло в морозном воздухе, а внизу — я разглядел это через несколько мгновений — несколько снопов рассыпались, словно их ударили невидимые кулаки.

— Матерь Божья… — выдохнул Матвей.

Мы подошли осмотреть результат. Девять снопов из тридцати были поражены — в них торчали свинцовые пули, иные прошли насквозь. Но главное — разброс! Пули накрыли площадь шагов в двадцать в поперечнике. Картечь на такой дистанции из этой пушки толком бы не достала бы до цели, а если бы и достала — разлетелась бы куда шире и слабее.