Потому и наказал я Черкасу: главное — ткани. Всё серебро, что выручим за стекло, пустить на покупку тканей. Сукна брать доброго, крепкого, но и дешёвого холста не гнушаться — он тоже пойдёт в дело. Набрать столько, сколько струги поднимут.

Ермак одобрил этот план. Он понимал: без Тобольска нам в Сибири не удержаться. Кашлык — место временное, татарская столица, чужой город. Нам нужен был свой город, построенный по нашему разумению, в удобном месте, с крепкими стенами и надёжными укреплениями.

Я встал с бревна и побрёл вдоль берега. Вода плескалась у ног, тихая и тёмная. Где-то вдалеке кричали птицы.

Пять стругов ушли вниз по реке. В них — наше стекло, наш труд, наши надежды. Вернутся они не скоро, путь до Сольвычегодска неблизкий. Месяцы пройдут, прежде чем мы снова увидим эти лодки.

Струги уплыли. Теперь оставалось только верить, что Черкас справится с порученным делом. Что стекло наше купят за добрую цену. Что вернутся казаки с полными трюмами и с новыми людьми.

И тогда мы начнём строить. Строить Тобольск — город, которому суждено простоять века.

Я постоял ещё немного, глядя на пустую реку, и пошёл обратно. Дел было много.

…Разведчики вернулись под вечер. Две лодки ткнулись в берег ниже крепости, и казаки выбирались на песок тяжело, устало, как люди, прошедшие долгий и опасный путь.

Весть о возвращении разведчиков разнеслась мгновенно. Ещё до того как они поднялись к воротам, Ермак уже вышел встречать, а за ним потянулись атаманы и сотники.

Разведчиками командовал Фёдор Суриков — жилистый, молчаливый казак лет сорока, из тех, кто слов на ветер не бросает.

— В избу, — коротко сказал Ермак. — Там и поговорим.

И мы собрались в нашей «совещательной избе». Осенний вечер уже наползал на Кашлык, и слуги зажгли лучины. Тени заплясали по стенам, покрытым облезлой татарской росписью.

Суриков сел на лавку, принял от кого-то ковш воды, жадно выпил. Остальные разведчики устроились рядом, по виду уставшие до предела.

— Говори, Фёдор, — велел Ермак, садясь во главе стола. — Всё говори, что видели.

Суриков помолчал, собираясь с мыслями.

— Правда то, атаман, что люди бают. Строят бухарцы город. Большой город.

По избе прошёл ропот. Кто-то выругался сквозь зубы.

— Где? — спросил Ермак.

— Вниз по Иртышу, неделя ходу от нас. Там, где река поворот делает и берега высокие. Место доброе для крепости.

— Близко подходили?

— Нет, атаман. Издали смотрели, с того берега. Ближе нельзя — воинов там тьма. Разъезды конные по обоим берегам, дозоры. Еле ушли, один раз чуть не нарвались.

— Что видели? — Ермак подался вперёд. — Сказывай подробно.

Суриков потёр лицо ладонью, вспоминая.

— Стены деревянные тянут, высокие. Не достроили ещё, но работают споро. Людей там… — он покачал головой. — Много. Очень много. Как муравьёв в муравейнике. И работные люди, и воины. Мы три дня наблюдали с холмов, считали, сколько могли.

— И сколько насчитали? — спросил Матвей Мещеряк.

— Воинов не меньше тысячи. А то и больше. Конные почти все, справные, с оружием добрым. Пешие тоже есть, но меньше. И работного люда много. Лес рубят, возят, кладут. День и ночь работа не стихает.

В избе повисла тяжёлая тишина. Я смотрел на лица людей в неровном свете лучин и видел одно — понимание того, что положение наше стало куда хуже.

— Пушки у них, — добавил Федор. — И небольшие, и всякие, с толстыми дулами. На стенах уже стоят. Пару десятков мы насчитали, но на деле их больше.

Савва Болдырев тихо присвистнул.

— Бухарские? — уточнил Ермак.

— Похоже на то.

— А кто командует там? — спросил Мещеряк. — Кого главным поставили?

— Того не знаем, Матвей. Близко не подходили, говорю же. Но видели шатры богатые, знамёна бухарские. Знатные люди там есть, это точно.

Ермак молча слушал, лицо его ничего не выражало. Только пальцы медленно постукивали по столу.

— Когда достроят? — спросил он наконец.

Суриков пожал плечами.

— Как угадаешь, атаман? Но если так же споро будут работать… через год крепость будет точно готова. Может, раньше, если зима мягкая выдастся. Уж больно много людей у них.

— Через год, — повторил Ермак.

— Или меньше, — добавил Прохор, подавший голос впервые. — Торопятся они, атаман. Очень торопятся. Словно гонит их кто.

Я понимал, что гнало бухарцев. Они видели, что Сибирское ханство рушится, что земли эти остались без хозяина. И спешили занять их раньше, чем это сделает Москва.

— Выходит, — медленно проговорил Матвей Мещеряк, — Бухара всерьёз взялась за Сибирь.

— Выходит, так, — кивнул Ермак.

Мещеряк стукнул кулаком по столу.

— Мало нам было татар! Теперь ещё и бухарцы!

— Кучум мертв, а Кутугай — враг битый, — произнес Савва. — Силы у него уже не те.

— Силы не те? Не знаю… Но ненависть точно прежняя, — отозвался Лиходеев. — А тут ещё город этот бухарский…

Ермак поднял руку, и все замолчали.

— Слушайте меня, атаманы. Слушайте и думайте, — его голос был ровен и твёрд. — Положение наше теперь такое: рядом с нами — Кутугай. Уже немного бит нами, но не уничтожен. Собирает силы, ждёт часа. Вниз по Иртышу — бухарцы. Строят крепость, закрепляются. Через год будут готовы. Нас между ними — горстка. Сколько нас, сами знаете. Что будем делать?

Люди молчали.

Я решил разрядить тишину. Вздохнул и произнес:

— Укрепляться и делать оружие.

— Мысль дельная, — согласился Ермак. — Но поможет ли? Бухарское войско — это не татарская толпа. Оно посильнее будет. Татары хорошо воюют в поле, когда есть быстрый маневр, а эти… эти могут не спеша подойти и разрушить нам крепости по военной науке.

— Плохо дело, атаман, — ответил я честно. — Между двух огней мы теперь. И выбираться будет трудно. Но будем стараться.

— Это и без тебя ясно, — усмехнулся Мещеряк. — Ты дело говори, Максим. Что делать-то?

Я покачал головой.

— Пока не знаю. Думать надо. Долго думать.

Ермак кивнул, словно не ожидал другого ответа.

— Думай, — сказал он. — Все думайте. А пока… — он обвёл всех взглядом. — О бухарцах говорить осторожно. Не говорить, что там огромный город. Тревогу сеять не будем. Завтра снова соберёмся, поговорим.

Мы расходились в темноту осеннего вечера, каждый со своими мыслями. Я вышел на крепостную стену и долго стоял там, глядя на чёрную ленту Иртыша, уходящую куда-то вниз, к югу, туда, где бухарцы возводили свой город.

Пять стругов показались в последних числах сентября, когда берёзы уже пожелтели, а по утрам над рекой стлался густой туман. Черкас стоял на носу головного струга, вглядываясь в знакомые очертания Сольвычегодска. Город за пару месяцев, разумеется, не изменился — те же деревянные стены посада, те же соляные варницы на берегу, тот же собор, белеющий над крышами.

В трюмах стругов лежал необычный груз — не меха, не рыба, не зерно, а тщательно переложенные соломой короба со стеклянными вещицами. Бусы, пуговицы, крестики, маленькие статуэтки — всё это казаки везли из далёкой Сибири.

Незадолго до этого они с Иваном Кольцо привозили сюда соболей и продавали их через Гришу Тихого. Тогда всё прошло гладко, и решили повторить дело, только теперь со стеклом. Товар этот на Руси ценился — своего стекольного дела почти не было, а привозное из немецких земель стоило дорого.

Ивана Кольцо Черкас нашёл быстро. Тот обосновался в небольшой избе на окраине посада, занимаясь тем, что присматривался к местному люду, выискивая тех, кто мог бы пойти служить к Ермаку — беглых, просто отчаянных молодцов, которым нечего было терять, и обычных казаков, которым не по душе тихая спокойная жизнь.

— Привёз? — спросил Иван, после того как по-дружески обнялся с Черкасом.

— Привёз. Но не мехов, а стекляшек! Решили, что так надежнее, а по деньгам немногим меньше выйдет.

Кольцо от удивления покрутил головой.

— Рассказывай! — произнес он, и Черкас объяснил ему, как пришла мысль оставить меха и заняться другим промыслом.