— Много, — ответил я честно. — Но нужно время.

— Времени нет, — покачал головой Ермак. — Зима на носу. Реки скоро станут, тогда уже никуда не поплывёшь.

— Значит, будем спешить, — сказал я.

Атаман кивнул и обвёл взглядом сотников.

— Решено, — произнёс он. — Максим готовит товар. Стекла, бус, пуговиц, чего там ещё можно — всего, что успеет сделать. А потом — повезём на Русь, продадим, как честные купцы, если такие вообще на свете бывают. И никакие Строгановы нам слова не скажут.

Разговор на том и закончился. Сотники поднимались, разминая затёкшие ноги, переговариваясь вполголоса. Черкас Александров подошёл ко мне и хлопнул по плечу.

— Ну, Максим, — сказал он. — Надо делать.

Я только вздохнул. Нашел себе каторжную работу.

— … Братцы, — сказал я своим помощникам, старым, с кем давно уже работал, и новым, присланным Ермаком мне для работы ввиду ее огромной важности, — две недели будем работать без продыху. Днём и ночью, в две смены. Кто устанет — меняется, но печи не гаснут. Готовы?

Они переглянулись и тяжело, но согласно вздохнули.

Первым делом я составил план. Записал всё, что собирался производить, и примерное количество каждого вида изделий. Бусы — проще всего, их можно делать сотнями. Пуговицы — тоже несложно, а на Руси пуговицы стеклянные в диковинку будут. Подвески в виде рыбок, птичек, крестиков — требуют навыка, но выглядят дорого. Стаканы и чарки — сложнее, зато и цена выше. Фигурки животных — на самых богатых покупателей, штучный товар.

Начали мы с простого. Я показал новым помощникам, как делать бусины быстро, конвейерным способом — набирал на трубку комок расплавленного стекла, вытягивал его в длинную трубочку, потом быстро нарезал на равные кусочки, пока стекло ещё мягкое. Кусочки эти оплавлялись в печи, превращаясь в ровные круглые бусины с отверстием посередине. За час можно было сделать две-три сотни штук.

Цвета большей частью я готовил сам. Для зелёного использовал медную окалину, её было вдоволь. Красный получался от железа, жёлтый — от сурьмы. Особенно хорошо выходило молочно-белое стекло — я добавлял в расплав толчёные кости, и стекло становилось непрозрачным, матовым, похожим на фарфор.

К концу первой недели у нас накопилось больше десяти тысяч бусин разных цветов и размеров. Их нанизывали на льняные нити связками по пятьдесят штук — так удобнее считать и продавать.

Пуговицы делали похожим способом, только вместо трубочки формовали плоские кругляши с двумя дырочками. Один казак оказался настоящим талантом — его пуговицы выходили ровными, как по лекалу. Мы делали их синие, зелёные, красные, белые, а ещё я научился делать пуговицы с узором: пока стекло было горячим, накладывал сверху тонкую спираль из стекла другого цвета, и получался красивый завиток.

Подвески требовали больше мастерства. Мы брали небольшой комок стекла на конец трубки, выдували маленький пузырь, потом быстрыми движениями вытягивали его в нужную форму — рыбку, птичку, лошадку. Пока стекло не остыло, прилепляли петельку для шнурка. Самые удачные подвески откладывали отдельно — из прозрачного стекла, с пузырьками воздуха внутри, играющие на свету всеми цветами радуги.

Особой гордостью стали крестики. Их делали из белого молочного стекла — они получались похожими на костяные, но гораздо красивее. Казаки, увидев первые образцы, сразу разобрали их себе на шею, а я понял, что на Руси такой товар уйдёт влёт.

Стаканы и чарки делал в основном мой помощник Данила Молчун. Он оказался самым терпеливым из всех — мог часами сидеть у печи, добиваясь идеально ровных стенок. Стаканы выходили толстоватыми, не венецианской тонкости, но крепкими и красивыми (наверняка крепче венецианских). Мы украшали их рёбрышками, спиральными узорами, иногда — налепными капельками цветного стекла.

Чарки делали маленькие, на один глоток, с ножкой и без. Я показал Даниле хитрость: если в донышке сделать небольшую выпуклость вовнутрь, чарка будет стоять крепче и выглядеть изящнее.

К середине второй недели я понял, что работать нужно ещё быстрее. Спал урывками, по три-четыре часа в сутки. Повара варили для нас еду, и мы ели её прямо у печей, не отходя от работы. Глаза болели от жара и яркого пламени, руки покрылись мелкими ожогами, но останавливаться было нельзя.

Фигурки животных делали в последние дни, когда основной запас товара был уже готов. Они требовали полной сосредоточенности и свежих сил, которых почти не осталось. Медведи, олени, соболи, кони, волки — каждая фигурка размером с палец, но проработанная до мелочей.

Самой сложной была фигурка орла с расправленными крыльями. Я делал её целых три часа, несколько раз начинал заново, потому что стекло остывало слишком быстро или крылья получались несимметричными. Но в конце концов орёл удался — гордый, хищный, с загнутым клювом и растопыренными когтями. Ермак, увидев его, долго молчал, потом положил мне руку на плечо.

— Вот этого не продавай, — сказал он. — Себе оставлю.

Я молча кивнул. Забирай, атаман, для тебя ничего не жалко.

Последние дни ушли на упаковку. Задача оказалась не намного проще производства. Стекло хрупкое, дорога дальняя, тряская — любой удар мог превратить весь товар в груду осколков.

Сначала я обернул каждое изделие в мягкую траву, которую казаки называли куделей. Собирали её на заливных лугах, сушили, теребили — получалось что-то вроде войлока, только мягче. Стаканы и чарки вкладывались один в другой, между ними прокладывалась кудель, и вся стопка заворачивалась в бересту.

Берестяные туески оказались идеальной тарой. Они лёгкие, прочные, не бьются. Мы нарезали их десятками, разного размера — большие для стаканов, средние для фигурок и подвесок, маленькие для бусин и пуговиц. Каждый туесок набивался кудёлью так плотно, что изделия внутри не шевелились даже при тряске.

Для бусин я придумал особую упаковку. Нанизывал их на нитки, потом сматывал нитки в клубки, а клубки укладывал в туески, перекладывая сухим мхом. Так бусины не тёрлись друг о друга и не бились.

Фигурки и крестики заворачивал в тряпицы, каждую отдельно, потом укладывал в деревянные ларцы, тоже выстеленные мхом. Ларцы эти ладили для меня плотники. Получались маленькие, аккуратные, с крышками на деревянных шипах.

Самые дорогие изделия — фигурки и тонкостенные чарки — я упаковывал особо. Каждое оборачивал в несколько слоёв мягкой кожи, потом в бересту, потом в рогожу. Получались этакие коконы, которым не страшен был никакой толчок.

Готовые туески и ларцы укладывались в большие плетёные короба. На дно короба шёл толстый слой соломы, потом туески, потом снова солома, потом следующий ряд. Сверху короб затягивался воловьей кожей и перевязывался верёвками. Я лично проверял каждый короб, тряс его, переворачивал — ничто не должно было звякать или стукать внутри.

Всего получилось двенадцать больших коробов. В них уместилось почти пятнадцать тысяч бусин, три тысячи пуговиц, восемьсот подвесок, четыреста крестиков, сто двадцать стаканов, двести чарок и сорок семь фигурок разных зверей и птиц.

В последний вечер перед отплытием я сидел у потухшей печи, впервые за три недели позволив себе отдых. Всё тело болело, глаза слезились, в ушах стоял звон. Но на душе было покойно. Мы сделали всё, что могли, и даже больше.

…Первым о городе заговорил старый остяк, приплывший в Кашлык с низовьев Иртыша торговать рыбой. Он рассказывал об этом каждому, кто соглашался слушать, размахивая руками и закатывая глаза, будто видел нечто невообразимое. Бухарцы, говорил он, строят на реке крепость такую огромную, что птица устанет лететь от одной её стены до другой. Тысячи работников день и ночь возводят башни и копают рвы. Пушек там будет больше, чем деревьев в лесу.

Ему не поверили. Старик был известен своей любовью к сказкам. Все посмеялись и забыли.

Точнее, почти все.

Но через три дня те же речи повторил татарин из улуса, что стоял в десяти верстах от Кашлыка. Он клялся бородой пророка, что его родственник своими глазами видел караван, который шёл к месту строительства. Город называется Эртиш-Шахр, говорил татарин, что означает «город на реке». Сам хан Бухары повелел его возвести, чтобы отнять у казаков Сибирь.