— Правильно сделал, что пришёл, — произнёс он наконец. Голос его был ровным, почти мягким. — А то я уже хотел приказать привести тебя к себе. И спросить, кто придумал для Маметкула дымовые бомбы.

Алексей вздрогнул всем телом. Плечи его напряглись, и он вжал голову ещё ниже, словно ожидая удара.

— Я не виноват, господин, — голос его дрожал. — Маметкул заставил меня. Я не мог отказать ему. Он пригрозил, что если я откажусь…

Кутугай поднял руку, останавливая поток слов.

— Ты правильно сделал, когда стал помогать Маметкулу, — сказал он, и Алексей поднял голову. — Он был одним из наших уважаемых мурз. Храбрый воин. Какая жалость, что он погиб при штурме Тобольска.

Мурза помолчал, давая своим словам осесть в сознании русского.

— Но ты ведь работаешь не на него одного. Ты работаешь на всех нас.

Алексей снова опустил голову.

— Тебя нанимал ещё покойный хан Кучум, — продолжал Кутугай. — Да упокоит Аллах его душу. Для помощи всем родам, а не одному. Ты понимаешь, что я говорю?

— Да, господин. Понимаю.

— Тогда объясни мне, почему я узнал о дымовых бомбах только после того, как они уже были использованы в бою? Почему я узнал о них от людей, а не от тебя?

Алексей заговорил быстро, сбивчиво, проглатывая окончания слов:

— Маметкул запретил мне, господин. Он сказал, что сам сообщит тебе о бомбах, когда придёт время. А мне приказал молчать. Он сказал, что если много людей будет знать, то об этом прознают русские. У них есть лазутчики среди наших людей, он говорил мне это. Он сказал, что тайна — это оружие, которое становится бесполезным, если его показать врагу раньше времени.

— Маметкул говорил тебе много всего, — заметил Кутугай. — И ты слушал его.

— Он был мурзой, господин. Сыном хана.

— А я — не мурза?

Алексей замолчал. Пот выступил у него на лбу, потёк по вискам.

— Ты должен был сказать мне, — Кутугай произнёс это без гнева, почти спокойно, и от этого спокойствия стало ещё страшнее. — А что будет потом — это я решу сам. Не Маметкул. Не ты. Я.

— Да, господин. Прости меня, господин.

Кутугай встал, подошёл к Алексею, всё ещё стоявшему на коленях, и остановился перед ним.

— Тебя прислал эмир Бухары, — сказал он. — Это правда. Но это не значит, что ты находишься под его защитой.

Он наклонился к русскому и заговорил тише, почти доверительно:

— Голова твоя слетит так же легко, как и у любого другого, кто выступит против меня. Ты понимаешь это?

— Да, господин. Понимаю.

— Хорошо.

Кутугай вернулся на своё место, снова сел на ковры. Взял чётки, которые отложил было в сторону.

— Теперь расскажи мне, зачем пришел. Что ты можешь сделать для нас. Не для Маметкула, который мёртв. Для нас. Для живых.

Алексей поднял голову.

— Я мог бы попробовать делать пушки, господин. Из железа или бронзы. Это сложное дело, нужны хорошие мастера, нужна руда и уголь, нужны печи… Но это возможно. У русских получается, и у нас получится, если будут люди и материалы.

— Что ещё?

— Порох, — Алексей заговорил увереннее, чувствуя, что нащупал верную почву. — Я знаю, как делать порох. Нужна селитра, нужна сера, нужен уголь. Уголь сделать легко, из ивы или ольхи. Серу можно привезти из Бухары, там её много. Селитру… селитру можно добывать здесь, я знаю как. Это долго, но можно.

Кутугай слушал молча, лицо его оставалось непроницаемым.

— Если будет сырьё, — продолжал Алексей, — если будут люди, которые станут мне помогать, я смогу сделать порох не хуже того, что привозят торговцы. Может, даже лучше. И пушки. Небольшие сначала, но настоящие. Такие, что будут стрелять.

— Порох тоже можно закупать и в Бухаре, — заметил Кутугай.

— Можно, господин. Но торговые пути ненадёжны. А если делать самим…

— Я понял.

Кутугай хлопнул в ладоши. Один из нукеров выскользнул из шатра и вернулся через минуту с другим человеком — худощавым татарином средних лет с умными глазами.

— Юсуф, — обратился к нему Кутугай. — Этот человек будет делать для нас оружие. Выслушай его. Помоги ему, если это будет в наших силах. Дай ему людей, дай материал. То, чего нет, скажи мне, и мы подумаем, как это купить.

Мурза Юсуф коротко поклонился.

— Будет исполнено, господин.

— И Юсуф, — добавил Кутугай, когда тот уже повернулся к выходу. — Обо всём, что он делает, сообщай мне. Обо всём.

— Да, господин.

Алексей поднялся с колен, поклонился Кутугаю и вышел вслед за мурзой Юсуфом. Солнце ударило ему в глаза, и он на мгновение зажмурился. Когда зрение вернулось, он увидел перед собой степь — бесконечную, выгоревшую под летним солнцем.

Алексей отвернулся и пошёл за мурзой Юсуфом.

Караван был огромен. Триста верблюдов растянулись по берегу на добрую версту — тюки с инструментами, мешки с зерном, связки кирок и топоров, бочки с порохом, тяжёлые пушечные стволы на арбах. За караваном шли люди: мастера-строители из Самарканда, оружейники из Бухары, землекопы, плотники, каменщики. Пятьсот человек — первая волна. За ними двигались воины: конные сотни в стёганых халатах, с луками и саблями, с длинными пиками в чехлах.

Мирза Хушдаур-бек ехал впереди на гнедом туркменском жеребце. Ему было тридцать семь лет — возраст, когда человек уже достаточно опытен, чтобы командовать большим делом, и ещё достаточно молод, чтобы не бояться трудностей. Эмир Абдулла-хан вызвал его во дворец и говорил с ним наедине, без визирей и писцов.

— Ты построишь мне город на Иртыше, — сказал эмир. — Город, который станет ключом ко всей Сибири. Оттуда мы будем торговать с северными народами, оттуда будем собирать дань мехами, оттуда будем держать в руках все пути между востоком и западом. Кутугай слаб. Его ханство разваливается. Он уже склонил голову перед нами. Когда ты построишь город — Сибирь станет моей.

Хушдаур-бек помнил каждое слово. Он помнил и то, как эмир развернул перед ним карту, нарисованную на пергаменте. Иртыш змеился по ней синей линией, от истоков в горах до слияния с Обью. Эмир ткнул пальцем в точку на среднем течении.

— Здесь. Двести вёрст от Кашлыка вниз по реке. Знающие люди говорят — место хорошее. Высокий берег, глубокая вода. Построй мне там крепость, какой ещё не видела эта земля.

И вот теперь Хушдаур-бек смотрел на это место своими глазами.

Правый берег Иртыша вздымался здесь отвесной стеной саженей в пять высотой. Глинистые обрывы, поросшие сверху травой и редким кустарником, обрывались прямо в воду. Река делала здесь плавный поворот, и течение било в левый берег, намывая там песчаные косы, а правый подмывало и обрушивало — но это было даже хорошо, потому что обрыв становился только круче. Никакое половодье не могло подняться на такую высоту. Никакие лодки не могли причалить к такому берегу незамеченными.

— Выше по течению есть овраг, — сказал Хушдаур-беку его помощник, молодой инженер Рахим, обучавшийся фортификации у османских мастеров. — Там можно устроить спуск к воде и пристань.

Хушдаур-бек кивнул. Он уже видел это — видел внутренним взором, как на пустом сейчас плато вырастут стены, башни, дома. Как задымят кузницы, как застучат топоры, как потянутся по реке торговые суда под бухарскими флагами.

— Начинайте разметку, — приказал он. — Работать будем от рассвета до темноты.

Первые недели ушли на расчистку места и разметку будущих стен. Рахим ходил по плато с верёвками и колышками, отмеряя расстояния, вбивая метки. Он чертил на земле линии известковым порошком, и постепенно из этих линий проступал план города.

Хушдаур-бек каждый вечер рассматривал этот план, сверяя его с чертежами, которые привёз из Бухары. Чертежи были сделаны по образцу европейских крепостей. Стены должны были идти не просто прямыми линиями, как в старых городах, а ломаной, с выступами и впадинами, чтобы защитники могли простреливать подступы перекрёстным огнём.

По углам крепости поднимутся бастионы — пятиугольные площадки, выдвинутые вперёд за линию стен. С бастионов можно будет бить вдоль стен, поражая врагов, которые попытаются подобраться к основанию укреплений. Это была новая наука, пришедшая с запада, и Хушдаур-бек понимал её ценность. Старые крепости с круглыми башнями уже не могли противостоять пушечному огню — ядра крошили их, как глиняные горшки. Новые бастионы, низкие и широкие, с толстыми земляными валами, выдерживали обстрел гораздо лучше.