Три струга медленно шли по Иртышу, держась ближе к правому берегу. Тяжелые суда сидели глубоко в воде. На бортах виднелись новые дощатые щиты, прибитые поверх обычных бортов. Щиты эти поднимались выше человеческого роста, оставляя лишь узкие щели для наблюдения и стрельбы.

Мурза сидел за стволом березы, чувствуя, как холодная сырость земли проникает сквозь халат. Рядом, растянувшись цепью вдоль опушки мелколесья, притаились его воины. Пятьдесят человек. Каждый уже держал наготове лук с наложенной стрелой. Было решено атаковать сегодня.

Айдар находился справа от мурзы, его молодое лицо побледнело от напряжения. Юлдаш устроился слева, спокойный и сосредоточенный, как старый волк перед охотой. Дальше по линии притаились остальные.

Струги приближались к месту высадки, первый уже начал поворачивать к берегу. Гребцы налегли на весла с одного борта, разворачивая тяжелое судно. Нос уткнулся в песчаную отмель метрах в пяти от берега. Следом подходил второй струг, а третий пока остался чуть поодаль, на глубокой воде.

Карабек напрягся. Сейчас начнется самое важное — высадка. Казаки выйдут из-за своих щитов, станут уязвимыми. Нужно только дождаться, когда они все окажутся на берегу, когда примутся за работу.

Карабек искал глазами Максима. Вот он — показался на корме первого струга. Узнать было легко — худощавый, с небольшой бородкой.

Мурза почувствовал, как сердце забилось быстрее. Еще немного, и все начнется. Сидящий рядом Айдар замер, как натянутая струна, готовый сорваться с места по первому сигналу. По всей линии чувствовалось напряжение — воины ждали команды, ждали мгновения, когда можно будет выпустить накопившуюся ярость.

…Когда слуги унесли остатки трапезы и тяжелый полог шатра опустился за последним из них, в воздухе повисла тишина — густая, как степной туман перед рассветом. Масляные светильники отбрасывали дрожащие тени на узорчатые ковры, превращая их в живое море багряных и золотых волн. В шатре остались только двое — Кутугай и Мир Аслан.

Старый мурза сидел по-степному, поджав под себя ноги, с прямой спиной, несмотря на все годы. Морщины на его лице казались высеченными резцом.

Мир Аслан расположился напротив. Длинные пальцы неторопливо обхватили чашу с кумысом. Он отпил не спеша, глядя поверх края сосуда на собеседника.

Им предстоял сотканный из намеков разговор, который должен решить судьбу Сибирского ханства.

— Когда дом теряет голову, стены могут осесть, если их вовремя не подпереть, — негромко произнес Мир Аслан.

Кутугай покачал серебряную пиалу в руке, наблюдая, как пенится молочно-белый напиток. Кумыс кружился в чаше подобно водовороту.

— Дом Кучума стоит, — его голос прозвучал хрипло, словно камни перекатывались в горном потоке. — Но кто держит подпорку, того и спросят, если дом рухнет.

Слова повисли между ними, как натянутая тетива. Оба понимали — началась игра, где ставкой была власть над бескрайними просторами от Урала до Иртыша. Мир Аслан чуть наклонил голову, и свет выхватил тонкую улыбку в уголках его губ — не насмешливую, но понимающую.

— Мальчик мал, — посол сделал паузу, позволяя словам медленно осесть, как пыль после бури. — Народ слушает старшего — умудренного годами мурзу. Но чтобы народ слушал старшего… — он обвел взглядом шатер, словно видя сквозь войлочные стены все улусы Сибири, — его имя должно звучать вместе с именем эмира Бухары.

Кутугай помедлил и кивнул.

— Имя эмира уважаемо, — в его словах не было подобострастия, только признание силы.

— Эмир не спрашивает рода, — Мир Аслан отставил чашу, и легкий звон металла о металл прозвучал как далекий колокол. — Он мудр, он видит далеко. Он смотрит на руку, что держит меч. На руку, что может удержать Сибирь.

Старый мурза выпрямился. Он догадывался, о чем говорит посол. Бухара готова признать его власть, несмотря на отсутствие священной чингизидской крови. Это было больше, чем он смел надеяться даже в самых дерзких мечтах. С Бухарой спорить никто не будет, особенно сейчас.

Посол достал из складок халата небольшой свиток, но не развернул, лишь положил между ними на ковер. Печать эмира багровела на белом шелке как капля крови на снегу.

— Ханом будет Канай, — голос Кутугая дрогнул на мгновение. — Но пока он учится смотреть на степь глазами правителя — я буду его глазами. И его мечом.

Мир Аслан чуть наклонился вперед. Тени заплясали сильнее, словно сами духи степи прислушивались к их разговору.

— Кто удержит ханскую ставку без крепких друзей? — он помолчал, позволяя вопросу повиснуть в воздухе.

Потом добавил мягко, почти по-отечески:

— В удержании власти нет позора, досточтимый Кутугай. Позор — в потере её. Позор — когда твой народ растаскивают по кускам, как волки павшего оленя.

Кутугай все понимал. В словах посла была горькая правда: склонить голову перед Бухарой — не стыдно. Стыдно — проиграть русским или быть растерзанным другими мурзами, каждый из которых мнит себя достойнее.

— Пусть Канай будет ханом при благословении эмира, — продолжал посол, и голос его лился как мед, сладкий и тягучий. — А ты будешь его правой рукой. Его мудростью. Человек, который держит меч за мальчика, держит и саму землю.

Канай — хан, наследник великого Кучума. Реально власть — у Кутугая. Но под невидимым, но крепким контролем Бухары. Золотая клетка, но клетка просторная, думал Кутугай.

— Мы не даём власть, — Мир Аслан взял кувшин. — Мы укрепляем то, что уже есть. Мы дадим тебе воинов — опытных сарбазов, знающих толк в ружьях. Порох — столько, сколько нужно, чтобы русские запомнили гром твоих пушек… пушки мы тоже дадим. Кузнецов из Самарканда — их сабли режут шелк на лету. Торговые пути откроются, как цветы весной. И слово… — он сделал паузу, — слово, которое услышит каждый улус от Каспия до китайских границ.

Золотой капкан захлопывался медленно, почти нежно. Все, что нужно для удержания власти, лежало перед Кутугаем как спелые яблоки. Но каждое яблоко росло в чужом саду.

Посол понизил голос до шепота, и Кутугаю пришлось подать корпус вперед:

— Кто говорит от имени эмира — говорит для всей степи и всех бескрайних земель Мавераннахра. Кто говорит без него — говорит только для себя, и голос его теряется в ветре.

Истина резала как нож. Без Бухары Кутугай — просто старший среди мурз, обреченный ежеминутно озираться, чтобы не быть убитым. С Бухарой — тот, чье слово признают от Каспия до Иртыша, от Урала до Тянь-Шаня.

Кутугай долго молчал. В тишине слышалось только потрескивание огня да далекое ржание коней. Обычная ночь в становище, но после нее все изменится.

— Пусть будет так, — произнес он наконец с решимостью человека, переступающего через собственную тень. — Хан — Канай, сын Кучума. Но говорить за него буду я.

Мир Аслан едва заметно улыбнулся — улыбкой человека, получившего именно то, за чем пришел:

— Тогда пусть врач сделает то, что судьба уже решила.

Слова прозвучали тихо, как последний выдох, и больше не повторялись. Но оба понимали их смысл, висевший в воздухе подобно запаху полыни перед грозой — речь о смерти Кучума.

Посол взял кувшин с зеленым чаем и влил ароматную жидкость в чашу Кутугая. Чай был из лучших сортов, что везли караваны через Ферганскую долину. Старый мурза принял чашу обеими руками — древний жест уважения — и сделал один глоток. Показавшийся горьким чай обжег горло. Древний ритуал совместного решения судьбы народов был завершен. Они больше не спорили за власть — они поделили её, как опытные мясники разделывают тушу.

— Скоро гонцы отправятся во все улусы, — произнес Кутугай, отставляя чашу. — Пусть знают: хан умирает, но ханство живет.

— И будет жить, — подтвердил Мир Аслан, поднимаясь на ноги. — Я пойду проведать своих людей. Думаю, табиб скоро вернется с вестями.

Последние слова прозвучали почти небрежно, но оба понимали их вес. Табиб — врач из свиты посла — сейчас находился у постели Кучума.