Да, за всем этим стоит Алексей. Ну и мурза Карачи. У них головы соображают. А Кучум, хоть и хан, на такие комбинации неспособен. Для него это слишком сложно и непонятно. Нет, доберусь я как-нибудь до вас. Обязательно доберусь.

Ну а теперь я обязан задать один важный вопрос.

— А почему ты мне это говоришь, а не Ермаку сразу? — спросил я, глядя на Никифора в упор. — Он атаман! А я только делаю всякое оружие!

Никифор потупился, еще сильнее сжал шапку в руках:

— А вдруг я неправ? Может, показалось мне… Ермак — человек хороший, мы за него жизни не пожалеем, но он скор на расправу, вдруг велит повесить, не особо разбираясь… А это будет не по-христиански, безвинного человека на смерть послать. И к тому же… — он замялся, — он и меня может наказать за то, что я не сказал сразу. А я и не подумал поначалу, не сообразил. Только потом, когда уже татар отбили, вспомнил все и понял…

Я посмотрел на него. Никифор был прав — Ермак действительно не любил медлить с наказаниями, а после боя, когда мы чуть не потеряли Кашлык и много наших товарищей полегли от татарских сабель, он ходил очень мрачный и злой.

— Хорошо, — сказал я. — Я поговорю с атаманом. Но ты должен будешь подтвердить свои слова, если спросят.

Никифор закивал и быстро ушел, явно обрадованный, что снял с себя эту ношу.

Я направился к избе, где размещался Ермак. Атаман лежал на лавке, закинув руки за голову. То ли решил подремать после бессонных ночей, то ли задумался. Когда я вошел, он встал.

— Что, Максим? По делу или так, поговорить пришел?

— По делу, Тимофеевич. По важному.

Ермак наклонил голову.

— Говори.

— Только сначала слово дай — человека, который мне это сказал, карать не будешь. Он не виноват, что не сразу сообразил.

Ермак нахмурился:

— Что за тайны? Ладно, даю слово — не трону твоего доносчика, или как его назвать. Теперь говори.

Я пересказал все, что поведал мне Никифор. По мере моего рассказа лицо Ермака темнело, брови сходились к переносице.

— Гази-Али, значит, — процедил он сквозь зубы. — А я ему верил. Думал, прижился, обрусел уже. Я его знаю.

— Может, Никифор ошибается? — предположил я. — К колышкам многие подходили во время пожаров. Все тушили, бегали туда-сюда…

Ермак встал, прошелся по избе:

— Может, и ошибается. А может, и нет. Вчера мы чуть Кашлык не потеряли. Если есть предатель — его нужно найти. Но и безвинного губить негоже… — Он остановился, повернулся ко мне: — Теперь-то я приказ отдам колышки охранять. Пусть стоят часовые, охраняют. А с Гази-Али что делать будем?

Я подумал немного:

— Давай избу его обыщем. Если он действительно с татарами заодно, может, что-нибудь найдем. А не найдем, будем дальше думать.

— Дело говоришь, — кивнул Ермак. — Бери пятерых надежных людей. Я пока Гази-Али задержать велю, чтобы не сбежал.

Через четверть часа мы уже стояли у небольшой избушки на краю Кашлыка. Гази-Али держали двое казаков — татарин, не особо молодой, лет сорока, худощавый, бедно одетый, был бледен, но старался выглядеть спокойным. Я его вспомнил. В основном он работал у нашего старосты Тихона Родионовича, хотя тот, старый лис, ответственные работы татарам не давал — как чувствовал!

— За что схватили? Я верно служил! — возмущался он на ломаном русском. — Я всегда хорошо работал! Я пожары тушил! Я раненым помогал!

— Сейчас проверим, как ты служил, — буркнул один из казаков.

Мы вошли в избу. Внутри было скромно — лежанка, стол, сундук в углу. Гази был холост. Я с казаками начал методично все осматривать. Для холостяцкого жилья дом был очень чистым.

— Под лежанкой гляньте, — велел я.

Двое казаков отодвинули лежанку. Ничего.

Думай, Максим, думай, сказал я себе. Что-то должно говорить о связи хозяина с Кучумом. Интуиция буквально кричала об этом.

И тут один из казаков, самый глазастый, начал ковырять ножом щель между половицами. Вдруг одна доска поддалась, открывая небольшой тайник.

— Максим, ты глянь! — ахнув от удивления, крикнул казак и вытащил завернутый в кожу сверток.

Я развернул его. Внутри лежала кожаная тамга — личная печать хана Кучума, которую давали доверенным людям и особенно лазутчикам, чтобы те могли в случае чего доказать, что они свои, а не предатели, перешедшие к Ермаку, и несколько серебряных монет.

— Вот оно что, — медленно произнес я. — Держал на всякий случай. Если бы татары Кашлык взяли, показал бы им эту тамгу — и его бы не тронули, признали за своего.

Гази-Али, увидев печать в моих руках, обмяк. Понял, что отпираться больше бесполезно.

Мы вернулись к Ермаку, я положил тамгу на стол перед атаманом. Тот долго молча разглядывал её, потом поднял тяжелый взгляд.

— Вешать. На воротах, немедленно. Пусть все еще раз посмотрят, что бывает с предателями. А ты, Матвей, выступи перед народом. Скажи, за что, и покажи кучумовскую тамгу. Сделай это вместо меня. Мне что-то очень не хочется опять рассказывать о таком.

Мещеряк кивнул.

— Понял тебя, атаман.

Затем Ермак повернулся ко мне:

— Спасибо, Максим. И тому твоему Никифору спасибо. Если бы не он… может, еще бы сколько наших полегло из-за этой гадюки. Хотя будь он поумнее, все оказалось бы еще лучше. Ну да не винить же его за это. Сам мог погибнуть вместе с другими.

Я кивнул и вышел из избы. Слышались голоса людей. Сейчас Матвей соберет перед острогом народ, расскажет, что произошло, затем вражеского лазутчика повесят на воротах. Суровые будни осажденного города.

Я подошел к частоколу, посмотрел на колышки-метки. Теперь около них будет стоять охрана. Подкопов больше не будет — по крайней мере, не будет успешных подкопов, о которых мы не узнаем вовремя.

В большом ханском шатре, расшитом золотыми узорами и украшенном мехами соболей, воздух был тяжелым от гнева. Хан Кучум восседал на покрытом коврами возвышении, его темные глаза метали молнии. Перед ним стояли двое — мурза Карачи и русский инженер Алексей.

— Сколько дней! — голос Кучума дрожал от ярости. — Сколько дней мои воины рыли эти проклятые норы! И что? Казаки заперли их в подземных ходах, как крыс в ловушке! Они задохнулись!

Хан ударил кулаком по ковру. Карачи молча склонил голову, признавая вину. Алексей же лишь пожал плечами, что заставило Кучума посмотреть на него в изумлении.

— Так тоже бывает, великий хан, — произнес русский инженер спокойным, почти безразличным тоном, словно обсуждал погоду, а не провал военной операции. — Подкопы — дело рискованное. Казаки оказались умнее, чем мы предполагали.

— Умнее? — Кучум почти зашипел. — Мои воины погибли из-за твоих хитростей, русский!

— Не из-за моих хитростей, а из-за их, — парировал Алексей, лишь на секунду опустив взгляд перед разгневанным правителем. — Они использовали дымовые бомбы… Такое предположить мы не могли. Среди казаков есть кто-то, знакомый с осадным делом не хуже меня.

Мурза Карачи покосился на русского. Любой другой на его месте уже распластался бы ниц перед ханом, моля о прощении. Но этот Алексей, привезенный из далекой Бухары по рекомендации тамошних правителей, вел себя так, словно был равным Кучуму, а не наемным мастером.

— И что теперь? — Кучум сделал глубокий вдох, пытаясь унять гнев. — Твои подкопы провалились. Казаки смеются над нами за стенами Кашлыка!

— Теперь будем действовать иначе. Осадные башни. Высокие, на катках. Подведем их к стенам, и воины смогут перейти прямо на укрепления, минуя ворота.

— Сможем сделать быстро? — спросил Карачи, пытаясь перевести разговор в практическую плоскость, подальше от гнева хана.

— При достаточном количестве рабочих — сможем, — ответил Алексей, продолжая рисовать. — Лес рядом, бревна носить недалеко. Одну башню мы почти целиком перевезли в обозе, теперь надо только собрать. Люди знают, что делать. Зимой мы учились, не теряли времени.

— Делай, — коротко бросил Кучум. — Но если снова провалишься…

— Не провалюсь, — почти перебил его Алексей с той же невозмутимой уверенностью, от которой у хана дергалась жилка на виске. — Осадные башни — проверенный способ. Римляне так города брали, и крестоносцы на Святой земле. С твоего позволения, великий хан, я пойду работать.