Кучум сидел у костра в окружении мурз, обсуждая планы на зиму. За последний год хан заметно постарел: борода совсем поседела, глубокие морщины избороздили лицо. Борьба с русскими отняла много сил и здоровья. Но взгляд хана по-прежнему оставался острым и властным. Завидев запыхавшегося разведчика, он поднял руку, прерывая беседу.

— Говори, — коротко бросил хан.

Разведчик опустился на колено, тяжело дыша. Это был Карабай, один из лучших следопытов Кучума — татарин средних лет, умевший днями идти по следу, оставаясь незамеченным.

— Повелитель, казаки в Кашлыке готовят поход. Видел своими глазами: готовят собачьи повозки. С ними остяки из ближних улусов — человек десять, не больше. Они будут погонщиками собак. Куда поедут, непонятно, но ясно, что вверх по Иртышу.

Кучум нахмурился, пальцы его невольно забарабанили по рукояти сабли — старая привычка, выдававшая беспокойство.

— Куда собираются? Не к нам?

— Не ведаю точно, великий хан. Но отряд небольшой — казаков человек двадцать да остяки. Больше повозки не возьмут. Для серьезного похода маловато. Скорее всего, на какое-то дальнее зимовье.

Мурза Сейдяк, племянник хана, подался вперёд:

— Может, ясак собирать едут по дальним улусам? Они понимают, что мы уходим, поэтому самое время.

— Кто их знает, — возразил другой мурза, Али. — Русские хитры, как лисы. Притворятся, будто за ясаком едут, а сами сделают что-то другое.

Кучум поднялся, и его высокая фигура заколебалась в свете костра. Несмотря на возраст, он всё ещё был статен и внушителен. Медленно пройдясь вокруг огня, хан обдумывал услышанное. Воины почтительно расступались перед ним.

— Карабай, — обратился он к разведчику, — когда они выступают?

— Через несколько дней, повелитель. Точнее сказать нельзя. Может, их задержит погода.

Хан вслушался в темноту степи. Где-то вдали выл одинокий волк — зловещий знак. Кучум знал этих русских: упорных, настойчивых, желающих забрать всю Сибирь. С тех пор как пал Искер, прошло уже много лет, но надежды вернуть царство хан не оставлял. Каждая вылазка казаков могла быть и угрозой, и возможностью для того, чтобы наказать дерзких пришельцев на эту землю.

— Сейдяк, — повернулся он к племяннику, — возьми полсотни лучших воинов. Пусть идут наперерез русским. Так, чтобы казаки не знали об их присутствии. И сделай засаду. Выбери место и ударь. Русские думают, что мы ушли. Найди подходящее место на берегу и ударь.

Глаза Сейдяка блеснули предвкушением боя. Татарин давно жаждал дела, очень хотел проявить себя. Во время неудачного штурма Кашлыка он едва не погиб, и теперь появилась хорошая возможность отомстить.

— Но помни, — Кучум положил руку на его плечо, — действовать только из засады. Мы должны использовать военную хитрость. Русские не должны подозревать, что мы рядом.

— Я знаю науку войны, великий хан, — наклонил голову Сейдяк.

— То-то же. И ещё: остяков убивать на месте. Всех. Эти перевертыши нам не нужны. Они улыбаются и нам, и русским. А вот какого-нибудь сотника живым взять — удача. Тогда узнаем, что русские замышляют и чего можно ждать.

Завыл волк. Воины поёжились, больше от суеверного страха, чем от холода. Волк перед походом — дурной знак.

Кучум усмехнулся:

— Волки воют — значит, будет добыча. Мы сами как волки: бьём из тени, нападаем стаей.

Он обратился к Карабаю:

— Ты с ними пойдёшь. Дорогу покажешь, места для засады найдёшь. Эти края ты знаешь лучше всех.

— Слушаюсь, великий хан.

— И вот ещё что, — продолжил Кучум. — Никто не должен знать об этом отряде. Для всех прочих Сейдяк с воинами ушёл в дальний улус. Если русские прознают, всё пропало.

Мурзы кивнули.

— А потом догонишь нас, — сказал хан. — Принесешь весть о своей победе и связанного казацкого сотника.

Кучум опустился на расстеленный ковер. Старые раны ныли, годы брали своё. Он смотрел в огонь и видел картины былого величия — Искер, полные сундуки дани, покорные улусы от Урала до Оби.

— Иди, готовь людей, — распорядился хан. — И скорее выступайте. Может, от успеха твоего похода зависит наше будущее.

Сейдяк поклонился и скрылся в темноте, где слышались голоса воинов. Мурзы и советники тоже ушли. Кучум остался у костра один. Он думал о том, что каждая зима может стать для него последней, что силы постепенно тают, как снег весной. Но пока он жив, борьба продолжится.

В степи снова завыли волки, и хан Кучум мрачно улыбнулся. Да, они были как волки, готовые вцепиться в горло врагу. Эти казаки ещё узнают, что значит идти по землям, где каждый куст может скрывать стрелка, а каждый изгиб реки — засаду.

Ночь становилась всё холоднее, но костры в стане горели ярко. Отряд Кучума готовился зимовать.

Мороз крепчал с каждым днём. Наш небольшой отряд растянулся по замёрзшей реке почти на версту. Нарты двигались почти безостановочно, лишь иногда, что-то заметив, люди выходили вперед и проверяли толщину льда. Остяки-каюры управляли нартами мастерски. Собаки бежали споро, дыхание их клубилось белым паром, а лай разносился далеко по заснеженной тайге.

Айне ехала рядом со мной на первых нартax, укутанная в медвежьи шкуры. Виднелись только её глаза — чёрные, как уголь. Пересела ко мне поближе, потому как надо показывать дорогу. Так и сказала, улыбнувшись. А поскольку нарты узкие, еще и прижималась ко мне поближе. В общем, хорошо, что Даши нет рядом. Аргумент «это не то, что ты подумала» мог бы ее не впечатлить.

Река петляла между высокими берегами, поросшими кедрами и елями. Снег лежал на ветвях толстым слоем; иногда огромные шапки обрушивались вниз, и тогда раздавался глухой удар, заставляющий вздрогнуть. Тайга зимой казалась мёртвой, но это было обманчиво: накануне мы видели следы росомахи, а раньше наткнулись на медвежью берлогу в корнях поваленной лиственницы. Старый казак Архип сказал, что зверь чует беду, если проснулся посреди зимы.

Солнце висело низко над горизонтом — бледное, без тепла. День короток: четыре часа светлого времени, не больше. Остальное — сумерки и длинная северная ночь. Но зато какие здесь звёзды! Я никогда не видел такого неба: Млечный путь растянулся от края до края яркой полосой, созвездия казались близкими, будто протяни руку — и дотронешься.

К полудню остановились на привал. Казаки развели костёр на берегу. Варили уху из хариуса, наловленного ещё три дня назад: рыба промёрзла насквозь, резали её топором, словно полено. Добавили сушёный лук, соль, перец — роскошь для этих мест. У остяков еда своя — строганина из мороженой нельмы да кусок оленьего жира. Ели молча, бережно расходуя силы.

Казак Василий Бурнаш подсел ко мне.

— Максим, глянь-ка на собак. Неспокойны что-то.

И впрямь: лайки поднимали морды, принюхивались, поскуливали. Некоторые завыли протяжно, и мороз пошёл по коже. Остяки переглянулись. Старший каюр Ненк подошёл к Айне, о чём-то быстро заговорил. Та кивнула, поднялась, посмотрела на лес.

— Волки, — сказала просто. — Большая стая. Голодные.

Казаки мгновенно оживились. Достали арбалеты, проверили сабли. Вряд ли нападут, нас и собак слишком много, но кто его знает.

Они появились через полчаса — серые тени на белом снегу. Сначала один, другой, потом десятки. Я насчитал не меньше тридцати. Огромные матерые звери, некоторые, как показалось, чуть ли с телёнка ростом. Они шли медленно, окружая нас полукольцом. Вожак — громадный волк с порванным ухом — вышел на лёд, остановился шагах в семидесяти. Смотрел прямо на меня жёлтыми глазами.

Собаки выли и рвались с привязи. Остяки удерживали их, уговаривали. Казаки стояли молча, пальцы на спусковых крючках. Если волки бросятся, у нас будет один залп, а дальше — рукопашная.

Минуты тянулись как часы. Вожак сделал несколько шагов вперёд, принюхался. Стая застыла, ожидая его движения. Вдруг сверху, с кедра, обрушилась тяжёлая снежная шапка — упала прямо между нами и волками, подняв белое облако. Звери отпрянули. Вожак зарычал, но неуверенно. Постоял ещё немного, потом медленно повернулся и пошёл прочь. Стая потянулась за ним, растворяясь в лесу.